«1. Мой личный (Уолтерса) «Шевроле» кабриолет, 6СД408, располагается на заднем дворе посольской резиденции за один день до операции.
2. Я прибываю в посольство пешком в 12:45. Ген. Киршман (кодовое имя Киссинджера) и я отправляемся вниз по ступеням посольства, садимся в мою машину и уезжаем через задние ворота здания. Мы двигаемся окольным путем в мою квартиру по адресу: Нейи, бульвар Шарко, 49.
3. По прибытии сюда возможны два пути.
а) Ген. Киршман высаживается, проходит через дверь с электронным замком, которая закрывается за ним, садится в лифт и спускается в подвальный этаж. Тем временем я заезжаю в подвальный этаж. Мой прапорщик закрывает двери гаража за мной, и мы появляемся у заднего выхода на рю Сен-Жак.
б) Ген. Киршман идет в гараж со мной, выполняется оставшаяся часть варианта А.
4. Мой прапорщик остается у меня дома, чтобы убедиться в том, что никто не ответит на телефонный звонок мне и никто не попадет в мою квартиру.
5. Ген. Киршман и я отбываем в предварительно определенное место в десяти кварталах от места пребывания.
6. Мы возвращаемся в мое подвальное помещение на рю Сен-Жак, пересаживаемся в мой личный «Шевроле», появляемся на выходе со стороны бульвара Шарко и возвращаемся в резиденцию».
Мы в итоге исполнили вариант 3б, поскольку Уолтерс не стал полагаться на то, что я найду выход в подвал без посторонней помощи. План сработал отлично, в основном потому, что никто нас не преследовал.
Наконец-то я снова встретился лицом к лицу с Ле Дык Тхо и Суан Тхюи через прямоугольный стол, покрытый зеленым сукном. Однако переговорным рамкам уже не стать прежними. Они фундаментально изменились в результате моей поездки в Пекин, хотя Ле Дык Тхо пока этого не знал еще. Суан Тхюи вновь первым выступил от имени Ханоя. Его роль напоминала роль пикадора в корриде. Он должен был нанести нам кровавые удары и, наверное, позволить Ле Дык Тхо изучить нашу реакцию. Когда начнется серьезный обмен мнениями, Ле Дык Тхо приступит к делу с подготовленным монологом о мнении Ханоя.
Как можно было ожидать, встреча 12 июля началась весьма запальчиво; я обвинил северных вьетнамцев в недобросовестном подходе за публикацию семи пунктов мадам Бинь. Суан Тхюи вылил ушат обвинений, большая часть которых касалась военных действий внутри Южного Вьетнама, бывших вводящими в заблуждение и не имеющими к делу никакого отношения. Мы оба знали, что никаких крупных военных действий ни одной из сторон не велось в Южном Вьетнаме. Однако северные вьетнамцы не стремились слишком заострять эти вопросы. Казалось, они больше были озабочены продолжением переговоров. Еще не зная о моей поездке в Пекин, они нанесли нам сокрушительный удар и, вероятно, хотели бы видеть, не сломаемся ли мы.
«Переговоры», однако, сравнительное понятие для Ханоя. Ле Дык Тхо и Суан Тхюи стали характеризовать свои предложения как «конкретные» и «основанные на фактах»; наши предложения по контрасту были «нереалистичными», «расплывчатыми» и «абстрактными», независимо от того, насколько конкретными они могли бы быть. «Реализм» измерялся соответствием с точкой зрения Ханоя. «Душка» стал оценивать свое присутствие как некую уступку, свое желание обсуждать наши пункты, – хотя бы только для того, чтобы их отвергнуть, – как признак доброй воли. Он стал преподносить каждое новое требование, доказывая, что оно зиждется на некоем поводе, факте и истории, что он объяснял тогда мучительно долго, – и это заставило меня в одном случае заметить, что, если он подчеркнет повод и будет осторожен с историей, мы все окажемся в выигрыше.
