Этому решению предшествовали некоторые чувствительные встречи в Сайгоне, потому что, хотя Нгуен Ван Тхиеу и одобрил наше предложение, он не знал, что мы фактически передали его Ханою до планировавшейся встречи с Ле Дык Тхо 20 ноября[57]. Имели место некоторые острые моменты, когда Тхиеу понял, что положение о взаимном выводе выпало из нашей открытой позиции. Он знал о – и одобрил – предложении от 31 мая, в котором уже его не было; теперь он утверждал, что любое открытое официальное изменение ослабило бы его внутреннюю ситуацию. (Это был предвестник споров позже в 1972 году.) В итоге Тхиеу согласился с речью и подтверждением в ней переговорной позиции США, потому что знал, что мы, так или иначе, будем уходить, и, вероятно, еще и потому, что считал, что Ханой, не ответив даже на сделанное в секретной обстановке предложение, вряд ли согласится с тем, которое было сделано открыто.
Речь Никсона была одной из его самых драматических и впечатляющих речей. Он выложил всю историю переговоров на моих 12 секретных встречах с северными вьетнамцами. Он раскрыл, что мы предложили 31 мая 1971 года установить окончательный срок вывода, но нас отвергли. Он подтвердил наше предложение от 11 октября 1971 года, которое формулировало политическое урегулирование – свободные выборы под международным контролем, с участием коммунистов, и готовность Нгуен Ван Тхиеу уйти за месяц до выборов. Он даже внес коррективы в наше последнее секретное предложение, сократив окончательный срок вывода с семи до шести месяцев. Никсон подтвердил, что «этот план не делает только одно – не присоединяется к нашему противнику в свержении нашего союзника, что Соединенные Штаты Америки никогда не сделают. Если противник хочет мира, он должен признать важное отличие между урегулированием и капитуляцией».
Реакцией было ошеломительное удивление как нашей длительной историей предпринимаемых усилий, так и масштабом нашего нового предложения. Лидирующий претендент сенатор Эдмунд Маски назвал этот план «заслуживающей высокой оценки инициативой». Хьюберт Хамфри отреагировал с характерной для него кипучей энергией: «Ну и что, есть множество других вопросов» – имея в виду, что речь устранила Вьетнам как политический вопрос[58]. «Вашингтон пост» 27 января упорно называла этот план «старой известной игрой в наперсток», а «Нью-Йорк таймс» в тот же день на короткое время отказалась от многомесячных придирок и продемонстрировала осторожную поддержку, хотя и не всех положений, но, по крайней мере, общего подхода. Многие редакционные комментарии придерживались такой же линии.
В течение недели многие из критиков вновь вернулись к той же песне. В очередной раз тупик – то, что Ханой отверг наши предложения, – приписали полностью в вину администрации. Но на этот раз критика продемонстрировала, что мы выиграли психологическую битву. Единственной альтернативой, которую могли бы предложить критики, был односторонний вывод, увязанный только с освобождением пленных (уже отвергнутый Ханоем), и свержение южновьетнамского правительства. Сенатор Маски ответил в выступлении 2 февраля очередным усилением нажима: «Соединенным Штатам следует прекратить всяческую помощь Нгуен Ван Тхиеу, даже после нашего одностороннего вывода, до тех пор, пока он не достигнет урегулирования с коммунистами». (Это было предложение типа «я выигрываю в любом случае»: поскольку единственным условием, доступным со стороны Ханоя, был призыв к его свержению, то Тхиеу получал выбор между казнью и самоубийством.) Эта программа стала новой платформой антивоенных протестов и передовиц. Однако база поддержки оппозиции сужалась. Война была глубоко непопулярна. И все же казалось совершенно ясно, что каким бы усталым ни было общество, оно не было готово присоединиться к противнику для нанесения поражения союзнику. Для большей части американцев история наших длительных и энергичных переговоров теперь была очевидна, как и тот факт, что именно Ханой постоянно ставит палки в дело урегулирования, выдвигая свои непомерные и наглые требования.
После речи Никсона я не мог больше покинуть Вашингтон надолго без пристального внимания и вопросов со стороны прессы. В силу этого все последующие встречи объявлялись Белым домом, когда я был в Париже и уже участвовал в переговорах. В этом были свои преимущества. Общественности постоянно напоминалось о том, что переговоры продолжаются, а оппозиции – что возможны радикальные изменения.
Мы направили текст речи президента в Москву и Пекин с еще одним выразительным предупреждением о том, что мы сильно отреагируем на новое наступление. Брежнев ответил в успокоительной форме, сказав, что, по его мнению, мир по-прежнему возможен. Пекин, несомненно, уязвленный обвинениями со стороны Ханоя, как сообщал мне об этом Добрынин, дал раздраженный ответ 30 января, обвинив нас – вполне заслуженно – в стремлении втянуть Китай в это дело. Мы ответили резко. Обмен колкостями не повлиял на пекинскую встречу на высшем уровне три недели спустя.
