Что же касается северных вьетнамцев, нам показалось, что они были сбиты с толку. Это было новое в нашем опыте общения с ними. Второй раз за полгода мы переиграли их (первым разом была моя поездка в Пекин). 31 января они ответили в Париже, опубликовав информацию о своей части контактов, включая мирный план из девяти пунктов, который Ле Дык Тхо представил мне 26 июня 1971 года[59]. Представитель Ханоя Нгуен Тхань Ле сопоставил мирные планы обеих сторон, несоответствие которых друг другу, по его словам, было «основополагающим – как ночь и день». Нгуен Тхань Ле утверждал, что Ханой всегда хотел сделать существо переговоров достоянием общественности, но воздерживался, «как этого хотела сторона США». И все-таки в попытке «переложить на сторону ДРВ ответственность за тупик на переговорах», по его словам, Соединенные Штаты «нарушили свои обязательства и создали серьезные препятствия для переговоров».
Было совершенно очевидно, что Ханой чувствовал, что он предлагает некую кашу-размазню и что он вынужден обороняться, потому что вскоре после этого – 2 февраля – опубликовал «разработку» из двух пунктов своего предложения из девяти пунктов. То был слегка переработанный вариант старого плана. Ханой теперь открыто соглашался с тем, что наши пленные должны быть освобождены к дате нашего последнего вывода войск. Но это было увязано с политической программой, призывавшей к немедленной отставке Нгуен Ван Тхиеу, вкупе с демонтажом «машины подавления», что означало полицию, армию и программу умиротворения. Настолько ослабленное оставшееся южновьетнамское правительство должно было вести переговоры с полностью вооруженными коммунистами по созданию коалиционного правительства, содержащего знакомую трехстороннюю структуру. В этой ситуации даже самые отъявленные группы борцов за мир не могли найти большую подпитку в таких предложениях. И это было не случайно. После завершения переговоров год спустя Ле Дык Тхо в откровенном приступе цинизма объяснял, что «разработка» из двух пунктов ничего не разрабатывала; ее выдвинули просто для того, чтобы продемонстрировать некоторую «новизну» в северовьетнамской позиции, которая могла бы предстать в виде ответа на наши предложения.
Согласно любым нормальным стандартам, наша вьетнамская политика в начале 1972 года имела значительный успех. Мы вывели свыше 410 тысяч войск, улучшив при этом военное положение нашего союзника. Мы изолировали Ханой на дипломатическом фронте от его главных источников поддержки. У себя в стране мы выдержали самое жесткое наступление на политику правительства в этом столетии. Мы проделали все это, одновременно выполняя наши глобальные обязанности, отстаивая принцип, состоящий в том, что мы не бросаем своих союзников и не передаем дружественный нам народ под гнет репрессий. Я продолжаю считать, что те инициативы в отношении Пекина и Москвы были бы невозможны, если бы мы потерпели крах во Вьетнаме. Обе столицы воспринимали нас всерьез только тогда, когда мы были в силе. И мы показали нашему народу, что даже в разгар вызывающей глубокие разногласия войны Америка может принимать крупные конструктивные инициативы.
Но ничто из этого не имело бы никакого значения, если бы неизбежное военное наступление коммунистов в 1972 году подавило бы южных вьетнамцев. Но во внутреннем плане мы занимали прочные позиции и могли предпринять силовые действия в защиту Южного Вьетнама. Если бы мы смогли выдержать наступление коммунистов, президент мог бы отправляться в Пекин и Москву с надеждой на то, что мы можем начать созидание нового международного порядка.
В третью годовщину дня инаугурации Никсона у нас был самый разгар планирования события, которое никто не мог бы даже себе и представить в 1969 году: визит президента Соединенных Штатов Америки в Пекин. У нас были надежды на прогресс и в других областях в начале 1972 года – в отношениях с Советским Союзом, например, и в нацеленных на окончание войны во Вьетнаме переговорах, – но китайская встреча на высшем уровне была нашей ближайшей задачей.
