Мы стояли на продуваемой ветрами взлетно-посадочной полосе, нас приветствовал строй почетного караула, хрупкая и утонченная фигура Чжоу Эньлая и группа китайских видных деятелей в одинаковых куртках в стиле Мао без какого-то видимого различия, хотя, разумеется, они выстроились в точном порядке своего политического положения. Прием был до высшей степени упрощенным. За исключением почетного караула из 350 человек, – вероятно, по своей строгой дисциплине производящих самое большое впечатление из всех, которые я видел во время президентских поездок, – он был настолько строгим, что производил впечатление некоторого аскетизма. Сама эта суровость отражала истину, состоящую в том, что только крайняя нужда смогла свести вместе страны, отношения между которыми в других областях не предполагают радостной церемонии, обычно ассоциирующейся с государственными визитами.
Нам ничем не дали понять, что запланирован какой-то вид встречи со стороны общественности. Когда наш автомобильный кортеж мчался к центру города, еще имелась какая-то шальная надежда, прошуршавшая по рации Холдемана Циглеру, по поводу того, что, возможно, настоящая церемония встречи с участием фотогеничных китайских масс может ожидать нас на площади Тяньаньмэнь. Надежда оказалась напрасной. Вездесущие толпы китайцев сдерживались в боковых улицах, пока наш кортеж промчался через площадь, огромную в своей пустоте, мимо красных стен Запретного города с одной стороны, приземистого здания Всекитайского собрания народных представителей – с другой; мимо огромных портретов Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина (несомненно, один из последних портретов Сталина, которые демонстрировались где-либо в мире), прямиком в особняки государственной резиденции для иностранных гостей Дяоюйтай, расположенные вокруг озера императорской рыбалки Юйюаньтай.
Нас разместили в двух особняках, президент и большая часть его аппарата (включая меня) в том, что покрупнее, государственного секретаря и сопровождающих его лиц в небольшом особняке (в нескольких сотнях метров в сторону), который я использовал во время моих предыдущих поездок. В каждом были свои столовые, что сводило к минимуму случайные контакты между двумя американскими бюрократическими службами. Китайцы отлично понимали странности системы сдержек и противовесов внутри исполнительной ветви власти и воссоздали физическую пропасть между Белым домом и «районом туманов» в центре Пекина[60].
Таким образом, Никсон впервые столкнулся с китайским стилем дипломатии. Советы имеют тенденцию казаться бесцеремонными, китайцы – втирающимися в доверие. Советы настаивают на своей прерогативе как великая держава. Китайцы свои претензии построили на основе универсальных принципов и демонстрации уверенности в том, что попытки поставить вопрос о мощи государства представляются несущественными. Советы предлагают свою добрую волю как приз за успех переговоров. Китайцы используют дружбу в качестве удерживающего приспособления еще до начала переговоров; превратив партнера по переговорам в друга, по крайней мере, показав видимость дружбы, тонкое ограничение устанавливается на претензии, которые этот партнер может выдвинуть. Советские представители, населяющие страну, в которую часто вторгались и которая сама совсем недавно стала расширять свое влияние, преимущественно силой оружия, настолько сомневаются в своих моральных убеждениях, что не в состоянии признавать возможность ошибки со своей стороны. Они уходят от непогрешимой догмы к неизменным позициям (как бы часто они их ни корректировали). Китайцы, которые в культурном плане занимали господствующие позиции в своей части мира на протяжении тысячелетия, могут даже использовать самокритику как своего рода инструмент. Гостя просят о совете – жест смиренности, вызывающий симпатию и поддержку. Такой стиль поведения также служит обнародованию ценностей и целей гостя; он тем самым оказывается заангажированным, поскольку китайцы позже могут (и часто это делают) сослаться на его собственные рекомендации. Советские представители при всем их неистовом поведении и периодическом проявлении двойных стандартов оставляют впечатление чрезвычайной психологической незащищенности. Китайцы подчеркивают, потому что они в нее верят, уникальность китайских ценностей. Отсюда они передают ауру стойкости по отношению к давлению; действительно, они упреждают давление, настаивая на том, что принципиальные вопросы не подлежат обсуждению.
