Мемуары Никсона дают красочный и точный отчет об этой встрече[63]. Имели место шутки о моих подружках и о том, как их использовали, чтобы под таким прикрытием совершать мои секретные поездки. Прошел насмешливый обмен эпитетами, которые руководители Тайбэя и Пекина бросали в адрес друг друга. Все до чрезвычайности свидетельствовало в пользу того, что Мао предпочитал большую предсказуемость консервативных руководителей в сравнении с сентиментальными колебаниями либералов: «Я был за вас во время ваших выборов, – сказал он изумленному Никсону. – Говорят, что вы сторонник правых, что Республиканская партия относится к числу правых, что премьер-министр Хит тоже сторонник правых. …Я сравнительно счастлив, когда эти люди справа приходят к власти».
Мао использовал контекст разговора, носившего в целом характер подколки по поводу политических перспектив, чтобы упомянуть о своей собственной политической оппозиции. «Существовала реакционная группировка, которая выступала против наших контактов с вами, – сказал он. – В результате они сели в самолет и улетели за границу». Самолет разбился во Внешней Монголии, как объясняли Мао и Чжоу, на тот случай, если мы не поняли ссылку на Линь Бяо. Никсон сделал красноречивое заявление (воспроизведено в его мемуарах) о собственном длинном пути с позиций антикоммунизма в Пекин, основанном на предположении о том, что внешнеполитические интересы двух стран совпадают, и ни одна из них не угрожает другой. Мао использовал этот случай для того, чтобы предоставить нам важное заверение в связи с нашими союзниками, как будто эта мысль пришла к нему только в то время, когда говорил Никсон: «Мы не угрожаем ни Японии, ни Южной Корее».
Позже, после того как я лучше осмыслил многослойный план беседы Мао, я понял, что она была, как внутренние дворики в Запретном городе, каждый из которых вел в более глубокое уединение, отличающееся от других только небольшими изменениями в пропорциях, при итоговом смысле, присущем всей совокупности, которую может охватить только длительное размышление. В обмене любезностями, записанном Никсоном, имелись намеки и темы, которые, подобно увертюрам к вагнеровским операм, нуждались в разъяснениях, прежде чем их смысл становился очевидным.
Мао говорил обтекаемо, например, высказываясь о своем решении расширять торговлю и обмены с нами. Он излагал это в форме объяснения медлительности Китая в реагировании на американские инициативы за последние два года. Китай, по его словам, «забюрократизирован» в своем подходе, настаивая все время на том, что крупные вопросы должны решаться раньше, прежде чем обращаться к более мелким вопросам, таким как торговля и обмены между людьми. «Позже я увидел, что вы правы, и мы стали играть в настольный теннис». Это было больше, чем изложение истории и обезоруживающее извинение; это означало, что будет достигнут прогресс в плане торговли и обменов на встрече на высшем уровне, как я настаивал перед Чжоу во время моей поездки в октябре. Мао, короче говоря, велел, чтобы этот визит завершился успешно. После того как наше присутствие получило санкцию Мао, все китайцы, казалось, попали в сложную ситуацию в связи с пониманием указаний от председателя. Фразы, которые вначале были загадочными для меня, цитировались, как указующие на некое направление. В течение последовавшей недели все китайцы – и особенно Чжоу Эньлай – возвращались снова и снова к затронутым Мао темам, которые вырастали из разговора, длившегося всего 65 минут, при этом половина времени ушла на перевод.
