Стареющий председатель сетовал на судьбу, которая так жестоко посмеялась над страданиями и смыслом борьбы всей его жизни. Будучи не в состоянии смириться с мыслью о том, что новое превращается в подтверждение того, что он стремился уничтожить, он с жаром занялся развертыванием все более ожесточенных кампаний, нацеленных на то, чтобы спасти людей от самих себя, пока у него еще оставались силы. Многие революции совершались с целью захвата власти и уничтожения существующих структур. Никогда ни один их автор не брал на себя задачу такую огромную по масштабам и одержимую по духу, чтобы продолжать революцию при помощи преднамеренно осуществляемых систематических потрясений, направленных против самой системы, которую он же и создал. Ни одно учреждение не было неприкасаемым. Каждое десятилетие наносился удар по огромной раздутой бюрократии – правительству, партии, экономике, военным. На протяжении нескольких лет все университеты были закрыты. В какой-то момент у Китая был только один посол за рубежом. Мао ликвидировал или стремился ликвидировать каждого своего преемника, человека номер два – Лю Шаоци, Линь Бяо, Дэн Сяопина и, возможно, даже Чжоу Эньлая. По характеру их положения эти люди были вынуждены иметь дело с практическими, следовательно, сохраняющимися проблемами китайской жизни – теми самыми проблемами, которые вызывали у Мао чувство иллюзорности и сугубо китайский страх по поводу того, что они разрушат моральную индивидуальность и особенность Срединного царства.
И, таким образом, каждое десятилетие слабеющий председатель разбивал то, что создавал, отказывался от модернизации, перетряхивая бюрократический аппарат, устраивая зачистку его руководства, сопротивляясь прогрессу для того, чтобы сохранить незапятнанные ценности, которые можно было бы претворять в жизнь простым крестьянским обществом, изолируя свой народ в его высшей стадии добродетели, жертвуя всеми средствами для его защиты. А во время этого процесса он действовал, как императоры, которых сместил, и на территории которых теперь жил, став таким же, как и они, в своей практике борьбы против недопущения возвращения их ценностей.
Одним из необычайных примеров парадоксов истории является то, что никто лучше не понимал внутренние противоречия коммунистического движения, как титаническая фигура, свершившая китайскую революцию. Ему достало смелости справиться с последствиями своей прозорливости. Прагматический коммунизм ведет к мандаринизму, своего рода процветанию бюрократии, к национализму и узаконенным привилегиям. Его критика Советской России была так болезненна для русских, потому что была по существу правдивой. Но поистине революционный коммунизм ведет к стагнации, отсутствию безопасности, отставанию на международной арене и продолжающемуся уничтожению последователей новыми адептами, предпочитающими чистоту постоянству. Мао в последние десятилетия своей жизни колебался между этими двумя выборами. Поняв присущую коммунизму дилемму, он периодически допускал небольшие дозы модернизации, только для того, чтобы разрушить тех, кто осквернял его видение, выполняя его собственные указания. И эти серии запланированных пертурбаций все еще не очень сильно занимали его, так что он пренебрегал традиционным искусством управления государством, используя одних варваров для уравновешивания других.
Вплоть до своей смерти Мао был стопроцентным китайцем в том, что никогда не сомневался в культурном превосходстве всего того, что совершил. Он сопротивлялся модернизации, потому что она могла бы разрушить уникальную природу Китая, и он сражался против установления государственного регламентирования, поскольку оно сдерживало идеологический запал Китая. Говорят, что революции пожирают своих детей. Это не касается Мао Цзэдуна. Он был творцом революций, который уничтожал одну революционную волну за другой. Он боролся с последствиями своей собственной революции так же яростно, как это делал в отношении уже уничтоженных им институтов. Но он поставил цель, выходившую за рамки человеческих возможностей. В последние месяцы жизни, лишенный возможности говорить, способный функционировать только несколько часов в день, он был одержим страстью, настолько сильной, что ее хватило на последний выпад против прагматиков, вновь представляемых Дэн Сяопином. И потом эта великая, демоническая, провидческая личность исчезла, как император Цинь Шихуанди, с которым он часто сравнивал себя, боясь забвения, которое было его судьбой. А его слова, сказанные Никсону, подобно многому из того, что он говорил и пытался сделать, были пророческими: «Я смог изменить только несколько мест вблизи Пекина».
