Это было скромное заявление после титанической борьбы всей его жизни, направленной на то, чтобы выкорчевать саму суть его общества. В своем отрицании оно делало акцент на революционной дилемме. Качества, нужные для разрушения, обычно не те, что нужны для выживания: чем больше волнения, тем больше они могут привести к новому механизму, более устойчивому и обычно намного более эффективному, чем тот, который был сменен. Революции, проведенные во имя свободы, гораздо чаще, за редким исключением, совершенствуют новые инструменты власти. И это не случайно. Ученые могут определять человеческую свободу на основе концепций прав человека; историки понимают, что свобода опирается не только на правовые структуры, но и на общее принятие институтов и на свободу межчеловеческого общения. Общество, не страдающее от непримиримых расколов, может позволить себе терпимость и уважение человеческого достоинства даже при отсутствии законодательно закрепленных прав. Толерантность является неотъемлемой частью его структуры. В Великобритании никогда не было писаной конституции; гражданские права гарантированы традицией. Но раздираемая на фракции нация, в которой меньшинство не имеет надежды на то, чтобы когда-нибудь стать большинством, или в которой какая-то группа знает, что она является вечным изгоем, будет представляться деспотичной для своих членов, какими бы ни были юридические притязания.
Суть современного тоталитаризма состоит в навязывании единственного стандарта добродетели и соответствующем уничтожении всех традиционных ограничений. Попытка сделать универсальной новую мораль породила такие страсти, которые были неизвестны со времен периода религиозных конфликтов, и это привело к тому, что правительства присваивали себе власть, которая не имела прецедентов в истории. (Американская революция не была революцией в этом смысле. Она не стремилась искоренить существующие институты, а хотела вернуть их на исполнение первоначально задуманных целей.) Чтобы стать подлинным революционером, необходима чудовищная уверенность в своих силах. Кто еще осмелится навязывать своим последователям неизбежные тяготы революционной борьбы, кроме человека, живущего с одной маниакальной мыслью, нацеленной на победу своих убеждений, и свободного от сомнений по поводу оправданности неизбежных страданий? Именно преследование боговдохновенной истины – подчас умозрительно-трансцендентальной, а чаще всего бесовской – приводило к огромным несчастьям и глубоким потрясениям, которые отличают современную историю. С учетом того, что «истина» не знает ограничений, а «добродетели» не знают никаких границ, они являются оправданиями сами себе. Противники либо несознательны, либо нечестивы, и должны либо быть перевоспитаны, либо подлежат уничтожению. Чем насильственней выкорчевывание, тем выше потребность введения нового порядка при помощи дисциплины. Когда исчезает спонтанность, на ее место обязательно приходит регламентация.
Так было и с Китаем, который сотворил Мао. Нет сомнения в том, что многие институты, которые он сверг, были коррумпированы. Не вызывает сомнений и то, что имело место нечто грандиозное в приверженности Мао равенству в стране с населением в 800 млн человек и ликвидации институтов, выросших за самый длительный непрерывный период самоуправления на земном шаре. Однако страдания, неотделимые от предприятия, вышедшего далеко за человеческие масштабы, были огромны. И первобытное сопротивление общества, выросшего великим за счет смягчения ударов, вызвавших еще большие спазмы от этой колоссальной фигуры, которая бросила вызов богам по масштабам своих устремлений.
Для Мао коммунизм представлял собой истину. Но поскольку он исполнил мечту своей молодости, он – единственный среди всех отцов коммунизма XX века – обнаружил еще более глубокую истину. Он обнаружил, что эволюция коммунизма может завершиться насмешкой над его претензиями, и что суть Китая может преобразовать его потрясения во всего лишь эпизод в кажущемся вечным постоянстве. Миллионы умерли за бесклассовое общество, но в час его реализации Мао показалось, что энтузиазм революционного порыва и угасающий контроль, необходимый для преобразования общества, натолкнутся со временем на традиции его народа, который он и любил, и ненавидел одновременно. Страна, изобретшая гражданскую службу, превратит коммунистическую бюрократию в новый класс чиновников-мандаринов, более убежденный в своих прерогативах, чем когда-либо, в силу принципов истинной догмы. Страна, институты которой формировались Конфуцием в инструменты привития универсальной этики, вскоре поглотит и преобразует материалистическую западную философию, навязанную ей ее самой последней династией.
