После многих моих поездок банкеты, тосты, музыка стали обыденным явлением, но признаюсь, что, когда по этому первому случаю китайский премьер начал обходить столы, чтобы лично чокнуться с каждым американским членом официальной делегации под мелодию «Америка прекрасна»[67] в исполнении военных музыкантов, с которой два десятка лет назад мы шли на войну, я был глубоко тронут. В любом случае, когда Ричард Никсон смог процитировать Мао Цзэдуна для того, чтобы поддержать американскую внешнюю политику в день рождения Вашингтона, явно произошла дипломатическая революция.
Символизм обретает смысл только в том случае, если бы при этом имело место какое-то конкретное содержание. В этом деле осуществлялся трехуровневый подход. Проходили встречи между государственным секретарем и китайским министром иностранных дел и их сотрудниками, которые были посвящены маниакальным идеям восточноазиатского бюро: продвижению торговых отношений и обменов между людьми – другими словами, обсуждали главную тему переговоров в Варшаве последние многие годы. Эти встречи служили цели держать делегацию Государственного департамента занятой, в то время как Никсон был на встречах с Мао и Чжоу. (Никсон был убежден, – и сказал об этом Чжоу Эньлаю, – что «наш Государственный департамент ничего не может удержать, все из него утекает».) Эта группа встречалась в гостевом доме, отведенном для государственного секретаря. Главной проблемой было не допустить, чтобы китайцы, внутренняя связь между которыми была менее ограниченной, чем у наших, делились по линии министров иностранных дел информацией о делах, которые по существу были уже урегулированы на других встречах. Речь, в частности, шла о структуре и содержании коммюнике. Я не участвовал ни в одной из этих встреч.
Ежедневные встречи между президентом Никсоном и премьером Чжоу Эньлаем во второй половине дня после утренних экскурсий по достопримечательностям представляли второй уровень. Четыре из них проходили по продолжительности времени более 12 часов, поочередно в Доме народных собраний и гостевом доме, в котором остановился Никсон. Он и Чжоу обсуждали международную ситуацию и не скрывали параллельность взглядов и фактическое сотрудничество между двумя странами, которое нарастало со времени моей первой секретной поездки в Пекин. С нашей стороны во встречах принимали участие Никсон, я, а также мои сотрудники Уинстон Лорд и Джон Холдридж.
Третий уровень занимался выработкой коммюнике, это были преимущественно заместитель министра иностранных дел Цяо Гуаньхуа и я, периодическими обращавшиеся к нашим начальникам. Эти встречи по подготовке проекта заняли в общей сложности около 20 часов, плюс дополнительно два часа между мной и Чжоу Эньлаем. Мы встречались в отдельном гостевом доме, предназначенном китайцами для их собственных размышлений.
Но прежде чем эти встречи могли произойти, Чжоу и я должны были разобраться в сценарии, чтобы быть в курсе, кто примет участие в какой встрече и кто знает что. Через примерно 20 минут после завершения встречи с Мао Цзэдуном мы с Чжоу Эньлаем совещались около часа в гостевом доме, зарезервированном для подготовки коммюнике. Моей главной задачей было передать Чжоу Эньлаю, какие темы должны быть подняты и в каких группах. «В американском фольклоре есть такое выражение, – сказал я ему, – что китайцы весьма сложны, а мы очень просты, но когда я слышу, как я сам говорю, я полагаю, что мы сложны, а вы гораздо проще». Чжоу справился с экзотическими американцами на отлично. В отличие от советских представителей, с которыми никакие секретные переговоры не завершаются без какой-то попытки использовать наши различные каналы друг против друга, китайцы никогда не использовали такой момент. Они планировали проведение встреч и сортировали информацию, как будто имели дело с нашими странностями всю жизнь. Оказалось, что Чжоу не возражал против того, чтобы его собственный исполняющий обязанности министра иностранных дел Цзи Пэнфэй был занят иным способом. «У него есть свои недостатки», – объяснил Чжоу Никсону сухим тоном.
