Касаемо Тайваня, Чжоу Эньлай постоянно подчеркивал китайское намерение «освободить» Тайвань мирным путем, хотя он продолжал настаивать на том, что этот процесс является внутренним делом Китая. Огромное впечатление, оставленное Чжоу Эньлаем, равно как и Мао Цзэдуном, состояло в том, что сохраняющиеся расхождения по Тайваню носили второстепенный характер в отношении нашей главной общей озабоченности в связи с международным балансом сил. Различиям во взглядах на Тайвань не будет позволено нарушить новые отношения, которые формировались и развивались так драматично и которые опирались на геополитические интересы. Главная тема никсоновской поездки – и шанхайского коммюнике – заключалась в том, чтобы отложить вопрос о Тайване на будущее, дать возможность двум странам преодолеть 20-летнюю пропасть и проводить параллельную политику там, где их интересы совпадали.
Такова в общих чертах была суть многих бесед, проведенных, особенно с китайской стороны, с чрезвычайной обтекаемостью и тонкой нюансировкой. Не было сделано взаимных обязательств, даже попытки определить какое-то скоординированное действие. Создавался странный вид партнерства, тем более эффективного, что оно никогда не было формально закреплено документами. Оно началось во время моей секретной поездки в июле и продолжалось во время моего промежуточного визита в октябре. Оно достигло кульминации и было узаконено, благодаря умелому и лаконичному представлению Никсона в Китае. А затем принципы этого партнерства были доработаны во время моих шести визитов, последовавших один за другим. Две великие нации стремились к сотрудничеству не благодаря официальным контактам, а в результате гармонизации своих соответствующих пониманий международных вопросов и своих интересов во взаимной связи с ними. Сотрудничество, таким образом, стало психологической, а не просто юридической, потребностью.
Именно по этой причине Чжоу Эньлай провел почти все свое время с Никсоном в дискуссиях совсем не по вопросу о коммюнике (который возник только вкратце и косвенно) и не по оперативным решениям. В центре дискуссий – во время визита Никсона, как и во время моих собственных контактов с Мао Цзэдуном, или с Чжоу Эньлаем, или с Дэн Сяопином, или, китайскими послами – были требования баланса сил, международный порядок и долгосрочные тенденции мировой политики. Обе стороны понимали, что, если они согласятся по этим элементам, стратегия параллельных действий пойдет естественным путем. Если нет, тактические решения, принятые в индивидуальном порядке, окажутся непрочными и бесполезными.
На самом деле наши восприятия становились все более совпадающими. И все-таки параллельная стратегия требовала какого-то материального воплощения. Коммюнике по завершении визита стало бы неким символом для мира и наших двух народов. Оно также стало бы руководством для двух бюрократических аппаратов (которые пока не имели доступа ко всем обменам) в новом направлении политики. Оно, таким образом, стало бы краеугольным камнем взаимоотношений между двумя странами, дипломатические отношения между которыми оставались бы нестандартными до тех пор, пока Вашингтон продолжал официально признавать Тайбэй как место пребывания правительства всего Китая.
По многим противоречивым темам большая часть текста, как я сказал, была согласована во время моего визита в октябре, включая беспрецедентный формат констатации несовпадающих точек зрения. Эти выражения противоположных точек зрения придавали дополнительный акцент и достоверность тем делам, по которым мы были в состоянии одобрить общую позицию, особенно по противодействию «гегемонии» (новое кодовое слово для советской экспансии). Коммюнике в силу этого было менее всего подвержено ошибочному толкованию или непоследовательной разработке обеими сторонами, чем в случае с нормальным документом, в котором имелась тенденция уклоняться от констатации разногласий, как, впрочем, и общих моментов. Первое для того, чтобы создать впечатление согласия, последнее – чтобы избежать обвинений в сговоре. Оно производило более успокаивающее впечатление на соответствующих наших союзников и друзей.
