После того как я посовещался с моими коллегами, а затем с президентом, мы встретились вновь примерно в 15.30. Меня осенила мысль о разделении двух проблем – конечную цель полного вывода и нашу готовность вывести войска постепенно за какой-то промежуток времени, – которые до этого момента находились в одном и том же предложении. Мое предложение состояло в том, чтобы привязать окончательный вывод с предпосылкой мирного урегулирования и увязать постепенное сокращение войск с постепенным уменьшением «напряженности в регионе». Цяо проявил некоторый интерес. Он выдал своего рода вариант на тему. Он предпочитал говорить скорее о «перспективе» мирного урегулирования, чем о «предпосылке», утверждая, что это имеет более активное и двустороннее смысловое значение; «предпосылка» звучала как одностороннее навязывание со стороны Вашингтона. Я расценивал, если уж на то пошло, что это лучше с нашей точки зрения; оно подразумевало некоторую степень китайского обязательства. В любом случае, я не считал, что судьба Тайваня будет определяться такими слишком тонкими нюансами. Цяо все еще не был готов принять увязку нашего вывода с нашими другими требованиями, с уменьшением «напряженности в регионе».
Я был убежден в том, что мы сделали свой прорыв. На любых переговорах достигается такая точка, когда обе стороны заходят слишком далеко, чтобы потом отступать. Саккумулированные взаимные уступки создают собственный импульс. На какой-то стадии отступление ставит под вопрос здравый смысл переговоров. Мао представил этот самый принцип в своей обычной косвенной манере, сделав вид в беседе с Никсоном, что договоренности не имели особого значения: «…если нам это не удастся с первого раза, потом люди спросят, почему нам не удалось добиться успеха с первого раза? Единственной причиной стало бы то, что мы выбрали неверный путь. Что они скажут, если нам все удастся со второго раза?» Мао был совершенно прав. Изначальный провал непременно приведет к разрушению более позднего успеха: «Какой прок от того, что мы застрянем в тупике?»
Чжоу Эньлай подключился к переговорам на полчаса после обеда того дня, явный показатель того, что мы не потерпим поражение с первого раза. Чжоу не понадобился бы для подтверждения того, что мы застряли в тупике. Его присутствие показывало, что он возьмет на себя ответственность за требуемый компромисс. Я объяснил еще раз, что мы не можем на себя взять безоговорочное обязательство вывести войска, и что условия даже частичного вывода должны быть реалистичными и объяснимыми для нашей общественности. Мы действительно заинтересованы в мирном решении тайваньского вопроса, а война в Юго-Восточной Азии фактически будет оказывать влияние на нашу дислокацию на Тайване. Честно изложив эти озабоченности, мы были бы в состоянии отстоять коммюнике в Америке. Если нет, то мы будем вынуждены заявить об этих условиях в одностороннем порядке, подорвав взаимное доверие, что было самой главной целью переговоров и этого визита. Чжоу сказал, что обдумает мою аргументацию.
Возникло фактически расхождение между темпами дискуссий и их действительной важностью. Чжоу знал довольно хорошо, что тайваньский вопрос не может быть разрешен во время визита президента. На самом деле любая попытка это сделать вошла бы в противоречие с целью Китая установить отношения сотрудничества. Она либо вызвала бы бурю внутри страны в Америке, либо привела бы к тупику в Пекине; любая случайность убила бы новые связи в зародыше. Главная цель обеих сторон была не территориальная, а геополитическая. Каждая пришла к выводу, что ей необходима другая сторона для поддержания баланса сил. Потребность Китая в этом была до некоторой степени выше с точки зрения его безопасности, наша – с точки зрения психологии. Нам требовалось пространство для маневра для нашей дипломатии и для того, чтобы дать нашему народу надежду после мучительного десятилетия дома и за границей.
