В любом случае настроение американской делегации не соответствовало спокойствию окружающего пейзажа. На самолете в Ханчжоу экспертам Государственного департамента было передано коммюнике, в подготовке которого они не принимали участия. Совершенно предсказуемо, они посчитали его неубедительным. Это та цена, которую приходится платить за исключение профессионалов из переговорного процесса. Не будучи в курсе тех препятствий, которые пришлось преодолеть, те, кто не принимал участия в переговорах, могут побаловать себя рассуждениями по поводу каких-то утопических целей (которые они потребовали бы оставить в покое в первый же день переговоров, если бы они сами вели их) и могут противопоставить их лежащему перед ними документу. Или они могут придираться по мелочам, выискивая стилистических блох, указывая на впечатляющие нюансы, великолепно спланированные, которые мир так и не узнал из-за их отсутствия. Я рекомендовал, чтобы помощник государственного секретаря Грин подключился к нашей переговорной команде. Никсон отказал из опасений утечек и потому, что он предпочитал иметь неизбежную конфронтацию с Роджерсом по подготовке проекта одноразово, чем изо дня в день за время переговоров. В присутствии Роджерса на встрече с Мао мне следовало бы настоять; теперь же мы расплачивались за это.
Не успели мы прилететь в Ханчжоу, как госсекретарь Роджерс, – как это было и после берлинских переговоров, – сообщил президенту, что коммюнике плохое. Он представил список правок, подготовленный его сотрудниками, настолько многочисленных, насколько и пустяковых. К примеру, его специалисты возражали против фразы о том, что
Никсон был вне себя. Он понимал свою политическую дилемму. Он уже был озабочен реакцией своих консервативных сторонников на эту поездку; он страшился нападок правого крыла на коммюнике. И он мог представить себе утечки о том, что Государственный департамент не в восторге из-за американских уступок, которые вполне могут послужить детонатором этих нападок. Он также знал, что возврат к обсуждению коммюнике после того, как китайцам было сказано, что он согласен с ним, вполне способен омрачить его поездку – особенно с учетом того, что важность предлагаемых корректировок почти невозможно было объяснить. Он так вышел из себя, что начал возмущаться в красивом гостевом доме в Ханчжоу, стоя в нижнем белье. Он «что-то сделает» с Государственным департаментом при первой же возможности – угроза, которая произносилась весьма регулярно со времени моего первого интервью с Никсоном очень и очень много лет назад в нью-йоркском отеле «Пьер», но никогда не конкретизировалась или осуществлялась. В какой-то момент он говорил, что будет настаивать на своем, в следующую минуту он заявлял, что не может вернуться домой с расколовшейся делегацией. Я пообещал отправиться к Цяо Гуаньхуа после ужина, каким бы мучительным ни был повод. Если китайцы будут настаивать на имеющемся проекте, у нас не останется иного выбора, кроме как придерживаться наших обязательств.
Мне не понравился этот конкретный банкет, с южной кухней, несмотря на ее чрезвычайно высокое качество, из-за дурного предчувствия того, что может произойти. Цяо Гуаньхуа и я встретились в 22.20. Я решил, что наша единственная надежда была в полной откровенности. Я объяснил, что, как правило, президентское решение завершает работу над коммюнике. Но в данном случае мы не добьемся нашей полной цели, если просто дадим какие-то формальные предложения; нам необходимо мобилизовать общественное мнение вокруг нашего дела. В силу этого в наших общих интересах, чтобы Цяо посотрудничал с нами в том плане, чтобы у Государственного департамента было полное осознание его собственной сопричастности. А потом я передал предложенные изменения.
