Наша поездка в Китай приближалась к завершению. В Шанхае состоялся заключительный банкет, на котором после того, как ушло все напряжение, маотай лился рекой, а Никсон, переполненный эмоциями, выступил с импровизированным тостом (уже отмеченным), который дошел до американской военной гарантии Китаю. Мы с Цяо, кажется, так привыкли к нашим ночным заседаниям, что не могли обходиться друг без друга. Мы встретились в ночь с 27 на 28 февраля с 23.05 до 00.30 на заседании, посвященном Вьетнаму. Я объяснил нашу переговорную позицию в гораздо бо́льших подробностях, чем это сделал Никсон Чжоу Эньлаю, и нашу решимость отбить наступление всеми доступными средствами, если Ханой будет стремиться к военному решению вопроса. Цяо повторил тезис о моральной и материальной поддержке Северного Вьетнама, но, вслед за Чжоу Эньлаем, отделил Китай от переговорной позиции Ханоя. Между нами и северными вьетнамцами было дело, в отношении которого Китай никак не хотел высказывать свое мнение. Он не сделал никаких предупреждений. Он не обозначил никаких санкций, если мы выполним нашу угрозу.
Состоялся еще один разговор, прежде чем мой день завершился. В три часа ночи меня позвали в комнату Никсона на верхнем этаже высотного отеля, который служил нашим местом обитания. Перед нами лежал огромный город Шанхай, в котором мерцало очень мало огней, глядя на которые трудно было себе представить, что там живет почти 11 млн человек. Все остальное было черным-черно. Махина Китая лежала перед нами, Китая всепроникающего, но невидимого. Никсон также разбудил Холдемана, чтобы поделиться с ним напряженностью момента, радостным возбуждением и зарождающимися страхами, которые всегда были характерны для завершения его непомерных усилий. Никсон говорил о своих свершениях, прося подтверждения и заверений. И мы высказали ему и то, и другое, будучи тронутыми частично странной нежностью к этому одинокому, измученному и неуверенному в себе человеку, а частично также всепоглощающим желанием отправиться в постель после напряженной недели. И все же легче всего было высказать Никсону те заверения, в которых он так нуждался. Приукрашивание и невероятные эффекты, создаваемые той частью его характера, которая сродни с Уолтером Митти[69], были вполне тривиальны, но до некоторой степени трогательны. Он действительно добился поистине исторического достижения. Он додумался до инициативы в отношении Китая (хотя я пришел к аналогичному заключению независимо от него). Он способствовал ее реализации, несмотря на внутриполитические риски остаться в одиночестве, и вел себя во время этой поездки великолепно.
Чжоу Эньлай нанес прощальный визит Никсону перед тем, как сопроводить его в аэропорт рано утром 28 февраля. Это был добрый и вдумчивый разговор между двумя мужчинами, которые присмотрелись друг к другу и которых вполне устраивали цели друг друга. Поскольку никогда нельзя быть уверенным в том, поняли ли эти западники все до конца, Чжоу вновь сделал обзор китайской позиции по двум вопросам, вероятнее всего самым беспокойным: Тайвань и Вьетнам. В связи с Тайванем он вновь рекомендовал проявлять терпение: «Мы, будучи такими большими, уже 22 года позволяем сохраняться тайваньской проблеме, и можем по-прежнему позволить себе, чтобы она сохранялась еще какое-то время». Относительно Вьетнама Чжоу был на высоте. Он подтвердил поддержку Ханоя, но вновь обосновал ее не национальным интересом или идеологической солидарностью, а историческим долгом, который остался за китайской империей несколько столетий тому назад. Китай явно мог понести какие-то материальные жертвы; но он не станет идти на риск войны, чтобы отплатить такой долг. Китай, как настаивал проницательный премьер, избегал открыто заявлять в коммюнике о какой-то специальной связи с Вьетнамом, потому что он не хотел создавать неверного впечатления. Чжоу Эньлай сказал Никсону следующее:
