Мао и Чжоу осуществляли государственную политику, в которой идеология подкрепляла историю и культуру с тем, чтобы закрепить гарантии, и потому нашли в Никсоне естественного партнера. Он был президентом в период, когда большинство людей отрицает применение силы; его критики доказывали, что Америка будет доминировать, если сможет, в силу чистоты своих помыслов. Но именно непредсказуемый, сугубо личностный характер политики, основанной на этой иллюзии, и должен был быть преодолен. Эмоциональные лозунги, не замешанные на концепции национального интереса, заставляли нас в историческом плане колебаться между крайностями изоляции и перенапряженности. Новая «мораль», как предполагалось, должна была освободить нас от излишних обязательств. Однако моральные притязания вполне допускают как крестовые походы, так и полное невмешательство; для начала следует сказать, что они втягивали нас в весьма далекие от нас предприятия. Такое непостоянство Америки нарушало международное равновесие и выбивало из колеи тех, кто опирался на нас. Это было чрезвычайно опасно для сохранения мира. Интеллектуальное сообщество, проявляющее отвращение к Никсону, не было в состоянии понять, что мы согласились с их провозглашенным стремлением соотносить цели и средства, а также наши обязательства с нашими возможностями. Мы расстались со многими из них, потому что не считали разумным подменять одну эмоциональную крайность другой. Действительно, одна причина того, почему дебаты по Вьетнаму становились такими острыми, состояла в том, что как сторонники, так и критики изначальной вовлеченности разделяли одно и то же традиционное чувство универсальной моральной миссии.
Администрацию Никсона делала «неамериканской» ее попытка установить чувство пропорциональности из сумбура противоречивых эмоций и приспособиться к миру, фундаментальным образом отличающемуся от нашего исторического восприятия. Порывы, направленные то на изоляционизм, то на глобальный интервенционизм, должны были быть усмирены путем прихода к решению на основе какой-то более постоянно действующей концепции национального интереса. Ценности и принципы должны были вдохновлять нас на принятие усилий и определение направления нашего пути. Но не было смысла торопиться идти безоглядно вперед в состоянии возбуждения или дуться у себя дома при разочаровании. Нам следовало научиться примиряться с несовершенными выборами, частичной реализацией, неудовлетворительными задачами баланса и маневра, при наличии уверенности в своих моральных ценностях, но признавая, что их можно добиться, действуя только поэтапно и на протяжении длительного времени.
Это был трудный урок довести его до людей, которые редко читают о балансе сил, не видя прилагательного «устаревший» перед ним. То был не самый маленький парадокс того периода. Именно этот небезупречный человек, такой мелочный в каких-то человеческих импульсах, взял и проявил инициативу и повел Америку в направлении концепции мира, совместимой с ее новыми реалиями и ужасными угрозами ядерного века. А среди тех иностранных руководителей, кто лучше всех понял это, были два седых ветерана Великого похода, Мао и Чжоу, которые открыто высказали Ричарду Никсону свое предпочтение в сравнении с представителями непредсказуемого американского либерализма. Их похвала Никсону была больше, чем тонкая китайская лесть. «Сентиментальная политика не знает взаимности», – писал Бисмарк более столетия назад. Для суверенных стран предсказуемость намного важнее, чем хаотичные вспышки великолепия или уникальная моралистическая риторика. Они должны направлять действия на выступления других в течение длительного периода времени; их внутреннее выживание и международная безопасность в равной мере могут зависеть от этого. Именно на этом уровне разделяемого геополитического интереса, выходящего за рамки философий и истории, «охотник за красными» и борцы за мировую революцию нашли друг друга.
