«Мы испытываем безграничную симпатию к народу того региона. Мы считаем, что они тесно с нами связаны. Мы думали об использовании каких-то формулировок в коммюнике, но потом мы посчитали, что возможны какие-то иные подтексты, и поэтому мы не пошли на это. …Как указал Председатель Мао, мы, которые были победителями, имеем единственное обязательство, состоящее в оказании помощи им, но не право вмешиваться в их суверенитет. Долг перед ними наши предки оставили нам в наследство. Со времени освобождения мы не несем никакой ответственности, потому что мы свергли старый режим… Д-р Киссинджер может подтвердить, что мы проявляем чрезвычайную сдержанность с июля прошлого года. И все-таки ключ для снятия напряженности в мире находится не там, и г-н президент, и я, и Председатель Мао – мы все понимаем это».
Мы действительно поняли друг друга; война во Вьетнаме не повлияет на улучшение в наших отношениях. Открытое признание сдержанности и того факта, что ключ для снятия напряженности в мире находится не в Индокитае, не оставляло сомнения в том, что приоритетом Пекина была не война на южных границах, а его отношения с нами. Три месяца спустя Москва показала аналогичные приоритеты в более неуклюжей форме. Москва и Пекин, несмотря на всю их ненависть друг к другу, а возможно, именно в силу этого, были схожи в этом вопросе: Северному Вьетнаму не будет позволено заблокировать их более важные геополитические дела. Несмотря ни на что, наша дипломатия была близка к тому, чтобы изолировать Ханой.
Поездка Никсона завершилась на высоком душевном подъеме, но толчок последующему процветанию китайско-американских отношений был дан не этим. Несмотря на все их обаяние и идеологический ажиотаж, китайские руководители были самыми несентиментальными проводниками политики баланса сил, с которыми мне доводилось встречаться. С древних времен китайские правители должны были соревноваться с мощными некитайскими соседями и потенциальными завоевателями. Они побеждали, часто из слабости, благодаря глубокому пониманию, – и использованию в собственных целях – психологии и предубеждений иностранцев. В XIX веке Китай был единственным большим призом, который избежал полного захвата и порабощения со стороны европейских стран. Униженный и оскорбленный, он умудрился сохранить самоуправление, умело используя западные правовые концепции суверенитета (которые не имеют точного китайского эквивалента) и тезис о том, что внутренние дела вне компетенции иностранцев. На протяжении всей своей истории, когда бы он ни подвергался угрозе, Китай старался столкнуть потенциальных агрессоров друг с другом, а в самом крайнем случае – как в XIX веке – он поссорил их из-за раздела китайской добычи. Объясняя, как Китай избежал участи Африки и Индии в колониальную эру, Чжоу Эньлай сказал мне по одному поводу так: «С одной стороны, это произошло из-за сильного желания сохранить единство. С другой, много стран пыталось заполучить что-то от Китая, чего другие страны не могли проконтролировать».
Когда Никсон пришел к власти, два китайских правительства, заявляющие о своей законности, решали свои иностранные проблемы на удивление одинаковыми способами. Чан Кайши имел дела с нами с позиции слабости; Мао маневрировал с Советами тоже с позиции слабости. У обоих дела шли неплохо.
