Из этих контактов, тщательно выпестованных в последующие годы, выросла та форма отношений, в которой Америка и Китай взаимно подкрепляли друг друга, почти никогда не координируя свою тактику в открытой форме. Перейдя от изначальной враждебности к американскому союзу с Японией (все еще можно найти в шанхайском коммюнике), китайские руководители вскоре перешли, частично в результате настойчивого убеждения, к тому, чтобы рассматривать его как гарантию сохраняющегося интереса Америки в западной части Тихого океана и обуздание японской обособленности. Вскоре они активно поддерживали тесные отношения между Японией и Америкой. Однажды Мао Цзэдун зашел так далеко, что посоветовал мне убедиться в том, чтобы во время визитов в Азию я проводил в Токио так же много времени, как и в Пекине. Гордость Японии следует уважать. Я принял этот совет. Китайцы, на самом деле, стали подчеркивать, что американо-японские отношения важнее, чем американо-китайские отношения. Одним из преимуществ наших взаимоотношений с Пекином было то, что ни мы, ни японцы не были под давлением со стороны Китая в плане выбора нами приоритетов или побуждения действовать в пользу Пекина.
С годами заинтересованность Китая в мощной Западной Европе в экономическом и военном плане выросла до такой степени, что я только полушутя назвал Китайскую Народную Республику одним из наших наиболее крепких союзников НАТО. Несомненно, что лекции, которые западноевропейские руководители выслушивали в Пекине о важности североатлантической обороны, были, по меньшей мере, намного строже, чем наши, которые они выслушивали в Вашингтоне. И, как и в случае с Японией, китайцы настаивали на тесных отношениях между Америкой и Европой. Китай молчаливо поощрял наше присутствие на Филиппинах и в Таиланде, и, хотя следовал основной линии Пхеньяна, он никогда на самом деле не давил на нас с тем, чтобы мы вывели наши войска из Кореи. Он правильно рассудил, что видимое присутствие американской мощи было решающим для поддержания баланса сил в Азии и в Европе. Во время каждого моего визита китайские руководители настаивали на том, чтобы мы обращали большое внимание на весьма значимый южный регион Евразии – Турцию, Иран и Пакистан – три ближайших друга Соединенных Штатов (и Китая), чья безопасность представляла собой барьер советскому прорыву к Индийскому океану и была противовесом просоветскому радикализму на Ближнем Востоке. На самом Ближнем Востоке они постоянно поддерживали наши усилия на переговорах, понимая, что это было наилучшим способом разрушения советского влияния. При том, что они проявляли мало интереса к Латинской Америке, их пренебрежительное отношение к Кубе как советскому агенту было очевидно. Китайцы очень хорошо понимали и демонстрировали больше озабоченности в связи с распространением поддерживаемого Советами радикализма в Африке, чем какая-либо западная страна, за исключением Франции.
В самых критически важных регионах Китай являлся стабилизирующей силой. Его мотивации, разумеется, не представляли собой содействие американским планам, а являлись сдерживающим фактором в отношении советского экспансионизма. Но этот подход являлся антисоветским только в том случае, когда стремление Москвы к распространению своего влияния настолько присуще советской системе, что она не может справиться без него. Нет ничего взаимоисключающего в тесных отношениях как с Пекином, так и с Москвой до тех пор, пока Москва проводит сдержанную внешнюю политику.
Будет чрезвычайно опасно предполагать, что китайские цели и наши были идентичны по всем параметрам. Пекин предпочитал бы видеть нас настолько вовлеченными в конфликт с Советами, что ему вообще не понадобилось бы платить какую-то цену за отношения сотрудничества с Вашингтоном. В таких условиях защита, представляемая американским вариантом, будет и вовсе «бесплатной». Китайские руководители, несомненно, добивались бы скорее четко выраженного союза, а не американской политики равноудаленности от Москвы и Пекина, которая склонилась к Пекину только в силу того, что тот из двух коммунистических гигантов был слабее и подвергался большей угрозе. Что касается нас, мы не питали никаких иллюзий относительно постоянства этих отношений. Пекин и Вашингтон вступали в брак по расчету, перешедший в эмоциональную связь преимущественно благодаря китайскому психологическому мастерству и американскому сентиментальному воспоминанию о Китае, который больше не существовал, да и вряд ли когда-либо существовал. Как только Китай станет достаточно сильным, чтобы выстоять в одиночку, он, вероятно, откажется от нас за ненадобностью. А немного позже он может даже повернуть и против нас, если его восприятие интересов потребует этого. Но перед этим Советский Союз должен пойти на подлинное ослабление отношений с нами – если он вначале не попытается выйти из изоляции военным нападением на Китай. Но какой бы ни стала долгосрочная политика Китая, наш интерес на среднесрочную перспективу заключался в сотрудничестве и поддержке его безопасности на фоне иностранного давления.
