Я был настроен решительно в том плане, что в этом документе, в котором впервые китайские руководители, кадровые работники и в определенной степени даже китайские массы услышат изложение американской позиции, я должен был предпринять самое большое по возможности усилие, чтобы составить его в таком тоне, который не превратит его в полностью неприемлемый, когда они услышат его. К документу не было бы никакого доверия, разумеется, если бы мы выдвинули нашу позицию в более агрессивной терминологии, потому что 22 года пропаганды в духе иной крайности сделали бы невозможным для читателя коммюнике или тех, кто услышал, как его читали по радио, поверить вообще в него, будь его тон слишком суровым.
Конечно, Никсон заслуживает уважения за шанхайское коммюнике. Любой президент всегда ответственен за политику, независимо от того, кто выполняет техническую работу. Менее смелый ушел бы от констатации отдельных заявлений, когда я представил их ему по возвращении в октябре и предпочел бы более привычную манеру изложения. Этот пустячный инцидент не умаляет смелости Никсона в деле исторического открытия Китаю. Он, однако, также наглядно демонстрирует тенденцию превратить иллюзию в реальность, таящийся и запутанный поток, что вместе с хулиганскими чертами характера вначале раскололо, а позже вообще уничтожило это президентство, столь богатое достижениями во внешней политике.
То, на что Никсон намекал, Холдеман сделал очевидным. 14 марта Холдеман направил мне памятную записку, посыл которой состоял в том, что мои брифинги много времени уделяли существу дела; я бы лучше послужил президенту, если бы подчеркивал прессе и больше всего телевидению великие личные качества, благодаря которым стали возможны эти достижения. В помощь Холдеман изложил перечень примерно десяти из них. Поскольку Холдеман никогда не принимал участия в переговорах, он только мог получить всю эту информацию из одного источника. Для любого, кто знаком с процедурами Овального кабинета, эта записка вызывала в памяти знакомую сцену: Холдеман, вооруженный желтой записной книжкой, которую носил каждый сотрудник аппарата Белого дома (включая и меня), как будто часть нашей униформы, записывая в нее размышлизмы своего шефа. Некоторые из описаний Холдемана били прямо в точку; иные были весьма странными; а вся концепция и яйца выеденного не стоила. Руководителям лучше всего подчеркивать необходимость исполнения, несомненно, это именно то, что ценно для истории. Убеждение в том, что позиция Никсона менее зависела от его действий, чем от характера их реализации, было проклятьем его администрации. Оно говорило об отсутствии уверенности даже в периоды его величайших свершений. Оно придавало маниакальное качество поиску поддержки, бесконечной погоне, которая оказывалась невыполнимой. Оно делало невозможным для него вообще доверять импульсу событий. И оно заставляло его стремиться лакировать свои самые бесспорные достижения или искать подстраховку, даже сталкиваясь с самой большой по вероятности возможностью достижения успеха. В этом была психологическая суть Уотергейтского скандала.
В 1972 году я прочитал эти памятные записки с удивлением, смешанным с раздражением, поскольку был тогда в центре всех событий. Сегодня я нахожу их в какой-то мере пафосными – от одинокого человека в час высокого достижения, успокаивающего себя перечнем свершений и похвальных эпитетов, когда дело говорило само за себя. Никсон добился триумфа в самой важной цели своего визита. Руководители двух мощных наций оценили друг друга и пришли к выводу, что они могут проводить совпадающую внешнюю политику, революционизировав тем самым мировую дипломатию.
Биполярность послевоенного периода закончилась. Будут иметь место все больше требований в плане творческого подхода, долготерпения и умудренности со стороны Америки – но также появятся и новые возможности. В конце процесса возникло то, к чему мы так стремились и ради чего мы так страдали в течение четырех бурных лет: почетный мир, достигнутый путем переговоров.
