Четыре недели спустя после нашего возвращения из Китая долго ожидавшееся наступление во Вьетнаме, в конце концов, обрушилось на нас. 30 марта северовьетнамская артиллерия и подразделения пехоты начали скоординированные удары против южновьетнамских баз в северо-восточной провинции Куангчи. При полном нарушении всех пониманий, связанных с прекращением бомбардировок четырьмя годами ранее, три северовьетнамские дивизии устремились через демилитаризованную зону при поддержке более двух сотен танков и большого количества новых 130-миллиметровых безоткатных орудий, поставленных Советским Союзом. Свежие подразделения изготовились к вторжению в северную часть Южного Вьетнама из Лаоса вдоль дороги № 9 в противоположном направлении южновьетнамскому броску в Лаос год назад и к нападению через долину Ашау в направлении Хюэ. Имели место зловещие сосредоточения войск в Центральном нагорье, угрожающие городам Контуму и Плейку. Три северовьетнамские дивизии из Камбоджи двинулись в военный округ № 3, в который входил Сайгон. Наступление противника ожидалось там в любой момент. Больше не было и речи о том, что вьетнамский конфликт был «народной войной», партизанским восстанием на Юге. Это было вторжение северовьетнамской регулярной армии силами дивизий.
В Вашингтоне, как обычно в начале больших событий, было трудно понять точно, что происходит. Еще 31 марта (Страстная пятница) министр обороны Лэйрд доложил, что наступление противника носит крупный характер. Однако отчеты из Пентагона изначально были довольно спокойными. Генерал Абрамс, как нам было сказано, не считал, что наступление достигло критической фазы; южновьетнамские базы огневой поддержки вроде бы держались. Не было необходимости для принятия решения на высшем уровне. Два дня нападения рассматривались только как крупный зондаж противника, частично в силу того, что сражение, как казалось, проходило нормально; возможно, также и в силу того, что гражданские официальные лица боялись, что Никсон может поддаться искушению осуществить часто повторяемую им угрозу широкомасштабного ответа на долго ожидавшееся коммунистическое наступление.
1 апреля Никсон разрешил проведение американских воздушных ударов по военным скоплениям в Северном Вьетнаме в пределах 40 километров от демилитаризованной зоны. Но мы столкнулись с одним из постоянных разочарований Вьетнамской войны: плохая погода, не позволявшая проведение воздушных операций. В связи с тем, что потолок постоянно был намного ниже 800 километров, очень мало вылетов было сделано на Север. Я связывался с адмиралом Мурером по нескольку раз за день с вопросом, начались ли вылеты. Его ответ в течение первых двух суток был отрицательным. Бедный безвинный Мурер выдерживал мои приставания и сарказм. Мне казалось, что все наши военно-воздушные силы состояли из высокочувствительных машин, способных летать только в воздухе над пустынями в июле. Я предложил, что, если они не могли летать, то, может быть, они могли бы двигаться по земле на север на расстояние 40 километров[70].
2 апреля южные вьетнамцы были вынуждены эвакуировать 14 баз сразу к югу от демилитаризованной зоны. Больше не было никаких сомнений в том, что идет наступление противника. Следующие два месяца станут решающим испытанием политики вьетнамизации. Мы увидим теперь, были ли усилия и агония последних трех лет продуктивными или они испарятся, как струйка дыма на ветру.
Я был убежден в том, что, каков бы ни был исход наступления, он приведет к окончанию войны. Это был опасный ход – последний бросок жребия Ханоем. Так или иначе, теперь начнутся серьезные переговоры; их содержание будет зависеть от того, какая сторона возобладает на поле боя. Если Южный Вьетнам рухнет, война окончится полным поражением. Если Сайгон при нашей поддержке сдержит всю северовьетнамскую армию, Ханой не будет иметь иного выбора, кроме примирения.
Ставки были очень высокие. Если мы потерпим крах во Вьетнаме, терпеливый акцент в нашей внешней политике окажется под угрозой. Московская встреча на высшем уровне будет проходить – если вообще состоится – на фоне двух успешных ударов по американским интересам, которые окажутся возможными благодаря советскому вооружению (первый индийско-пакистанский, а теперь индокитайский). Наша переговорная позиция в глазах холодных учетчиков силы в Кремле будет до жалости слабой. Китай мог бы пересмотреть ценность связей с Америкой. Союзники, что бы они ни думали о достоинствах нашей вьетнамской политики, поставили бы под вопрос наше умение правильно разбираться и управлять событиями. В других частях мира те, кто верит в право решать все силой оружия, получат подкрепление; это могло бы расшатать ситуацию на Ближнем Востоке. Серьезные последствия, которые, как мы полагали, начались бы из-за политической капитуляции, осложнил бы военный коллапс. Мы были полны решимости не допустить эту катастрофу; мы должны были сдержать это наступление и завершить войну на почетных условиях. Последнее, но, возможно, самое болезненное, тяжелое испытание Вьетнамской войны ожидало нас.
