Ответ Пекина – по закрытым каналам, используемым тогда, когда Китай (или Москва, по правде говоря) старался избежать шума общественности, – отрицал наличие какой-либо информации о вьетнамских переговорах; утверждалось об отсутствии какого-либо национального или идеологического интереса, речь шла только о моральном обязательстве перед страдающим народом, у которого он в историческом долгу. Китай, как особо подчеркивалось в ответе, никогда не просил Соединенные Штаты брать какие-то обязательства по Вьетнаму; и сам Китай не давал никаких обязательств, что было правдой. Китай отвергал любые попытки «втянуть» его в дела Индокитая. Поскольку его материальная поддержка Ханоя была минимальной в силу его ограниченных ресурсов, позиция некоторого безразличия не противоречила нашим целям. И мы больше не давили на Китай.
Москва была более напористой, хотя ее основной порыв был аналогичным. Она не была достаточно уверена, чтобы признать полное неведение относительно переговоров; напротив, Советы бравировали своим знанием их хода. В целом Москва поддерживала позицию Ханоя, но без особого рвения. 7 февраля Добрынин, передавая ответ Брежнева на послание Никсона, постарался указать на то, что аргументы, приведенные против нашего последнего предложения, не выдвигались от имени Москвы; они все относятся на счет северных вьетнамцев. Москва не может вечно придерживаться такой сложной позиции. Но Советский Союз тянул необычно долгий период времени – больше недели – перед тем, как окончательно одобрить переговорные позиции Ханоя. Даже одобрение было выдано только после того, как северовьетнамский посол нанес визит премьеру Косыгину. Эта встреча была описана «Правдой» как прошедшая по просьбе посла – что означало советское усилие отмежеваться от своего сателлита. Их разговор проходил в духе «дружбы и товарищеской откровенности», под чем в коммунистической терминологии подразумевается, как правило, наличие некоторых разногласий. Комментарий ТАСС был заметно прохладным.
Но мы не могли позволить Москве отделаться так же легко, как китайцам. Почти все оружие, которое было собрано для нападения, было советского производства. Если Москва не поддерживала военное усилие Ханоя (как она постоянно утверждала), она, несомненно, содействовала ему. В силу этого мы давно для себя решили обвинить Москву, если наступление состоится. Я предупреждал Добрынина неоднократно о том, что московская встреча на высшем уровне будет поставлена под угрозу, если Ханой попытается навязать военное решение. Для того чтобы дать Москве дополнительный стимул надавить на своего союзника, я принял в начале года неоднократно направлявшееся приглашение из Кремля отправиться в Москву для оказания помощи в подготовке встречи на высшем уровне с советским руководством. Однако я обусловил мой визит каким-то шагом со стороны Москвы по прекращению войны, предпочтительно, чтобы северовьетнамский переговорщик был уполномочен пойти на урегулирование в Москве.
Дела оставались за Советским Союзом, пока Никсон посещал Китай. После возвращения мы получили негромкие протесты со стороны Пекина и Москвы по поводу якобы имевших место американских бомбардировок северных вьетнамцев. Явно Ханой давал своим союзникам ту же саму дезинформацию, которую привык использовать, чтобы влиять на наше общественное мнение и как предлог отложить переговоры. Фактически не было оснований для обвинений, потому что мы преднамеренно придержали наш огонь по Северному Вьетнаму во время визита президента в Пекин, несмотря на возросшее зловещее наращивание северными вьетнамцами сил в январе и феврале. И мы ограничивали наши воздушные операции в марте для того, чтобы избежать постоянных дебатов по поводу того, не «спровоцировали» ли мы коммунистическое нападение. Ханой со всей очевидностью сорганизовал своих «братских» коммунистических союзников на представление демаршей; они не могли отказать ему в этом, но продемонстрировали некоторую неловкость, делая все ради проформы.
В то время как все крупные державы – Соединенные Штаты, Китай и Советский Союз – писали свои картины на полотнах размером больше, чем Индокитай, существовала одна группа людей, которых заботила только одна, но болезненная страсть, – это политбюро в Ханое. Не привыкшие к отступлению и обороне, они отреагировали на речь президента 25 января объявлением 2 февраля о своей «двухпунктовой разработке» программы из семи пунктов, которую они выдвинули в июле прошлого года. Но эти пункты были такими размытыми и пустыми, что их не смогли принять даже самые ярые сторонники Ханоя на Западе. 14 февраля мы получили ответ на нашу ноту от 26 января, в которой предлагалось провести другую встречу с Ле Дык Тхо. К нашему удивлению, Ханой согласился. Он нарушил привычные действия, предложив в качестве даты любое удобное для нас время после 15 марта.
