Нам следовало бы насторожиться в связи с исключительно примирительным тоном, так несхожим с прошлой северовьетнамской практикой и настолько несовместимым с бешеными военными приготовлениями, ведущимися за демилитаризованной зоной. Никогда прежде не предлагал Ханой дату встречи так заблаговременно. (Нгуен Ван Тхиеу, сам будучи вьетнамцем, незамедлительно отметил эту последнюю особенность, когда мы проинформировали его, как делали всегда.) Никогда не предлагалась дата на наше усмотрение. Если бы мы призадумались, то могли бы сделать вывод, что Ханой ускорял возобновление переговоров, подгоняя их ко времени своего предстоящего наступления. Он хотел, чтобы переговоры начались в условиях максимального давления на нас. Но даже если бы мы и пришли к такому выводу, то не смогли бы изменить ход событий. Отсрочка контрудара против Северного Вьетнама на период
16 февраля, в канун нашего отъезда в Китай, мы ответили Ханою, предложив 20 марта для встречи с Ле Дык Тхо. Мы предупредили, что «поставить одну сторону под военное давление путем наращивания уровня военной активности несовместимо с целями этих встреч». 29 февраля (после нашего отъезда из Китая) Во Ван Сунг, ханойский делегат в Париже, вызвал генерала Уолтерса, чтобы проинформировать его о том, что Ханой «конечно, согласен на встречу 20 марта в 11.30, как предложили Соединенные Штаты». Такая вежливая формулировка тоже была необычной. Она отличалась от той заурядности, с какой Ханой принял бы дату, которую мы бы предложили еще какое-то время назад. Это было совершенно беспрецедентно. И вновь мы не придали особого значения этому.
Несколько дней спустя Ханой поменял все на 180 градусов. 6 марта он проинформировал нас о том, что 20 марта больше не подходит; он хотел перенести встречу на 15 апреля. Предлог был слабый, даже сомнительный: что Соединенные Штаты включились в масштабные воздушные налеты как раз накануне и сразу же после поездки президента в Пекин. Не только обвинение было несправедливым, но оно было еще и абсурдным, поскольку Ханой принял 20 марта как дату встречи две недели спустя
Но теперь нам становилось очевидно, что именно предстоящее наступление было тем, что контролировало определение сроков северовьетнамской дипломатией. Они начнут наступление, которое так бешено готовили, а затем используют мою встречу с Ле Дык Тхо для того, чтобы притормозить наш военный ответ, полагая, что мы не решимся нанести удар в то время, пока идут «переговоры». Но на этот раз этот маневр был слишком грубо сметан; Ханой переоценил свои силы. Чем лучше было наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы, тем лучше была наша позиция в плане нанесения жесткого ответа на наступление – что мы и были полны решимости сделать. Наше положение в глазах общественного мнения в связи с поиском переговорной альтернативы было безупречным, когда мы сделали их достоянием гласности. Ни один беспристрастный человек не стал бы питать иллюзий по поводу цинизма Ханоя.
Посему мы отреагировали только на словах. 13 марта мы направили очень резкую ответную ноту, затрагивавшую историю наших обменов. Мы «категорически отвергали» обвинения Ханоя: «Внимательная проверка фактов в очередной раз дает ясно понять, что измышления относительно воздушных налетов США в период с 1 по 6 марта полностью безосновательны». На дипломатическом языке мы назвали руководителей в Ханое лжецами. Мы отклонили предложение встретиться 15 апреля (я ориентировочно планировал визит в Японию в эту дату) и предложили 24 апреля. Мы использовали эту возможность для того, чтобы повторить наше предупреждение о наращивании военной активности.
