Это было странное указание, в одно и то же время слишком мягкое и слишком жесткое. Читая телеграмму, я делал пометки для себя на полях для ответа. Нам была необходима не «видимость» прогресса, а реальная составляющая. Указание Никсона выдвинуть Вьетнам открыто в повестку дня встречи в верхах представлялось мне «слишком волокитным». Такое объявление затруднит нам ответные меры против Ханоя вплоть до завершения саммита. Я телеграфировал ответ ему через Хэйга: «Не считаю хорошей идеей включить в заявление, которое выносит Вьетнам в повестку дня саммита. Мы сейчас имеем максимальное преимущество, а Ханой впервые за время войны поостыл. К тому же саммит является одним из лучших наших переговорных козырей. Мы в силу этого должны получить теперь какие-то конкретные результаты».
Никсон быстро ответил о своем согласии, и трудность, казалось, была устранена. Но ненадолго.
Моя первая встреча с Брежневым была запланирована на 11 часов утра 21 апреля. Добрынин нанес мне предварительный визит, чтобы убедиться в том, что все в порядке. Добрынин был, я убежден в этом, искренне предан делу улучшения американо-советских отношений. Он очень хотел бы, чтобы ничто непредвиденное не свело на нет плоды его любимого труда. Он явно не был уверен в том, как его генеральный секретарь, имеющий небольшой опыт в области внешней политики и регулярных контактов с иностранными лидерами за последние два года, поведет себя.
Нервозность Добрынина оказалась неоправданной. Леонид Ильич Брежнев ожидал нас в самом большом гостевом доме комплекса вилл, в котором мы остановились. С Громыко и Добрыниным по бокам, с незаметно находившимся поблизости в шаге позади помощником Андреем Александровым[80], преемник Ленина, Сталина и Хрущева приветствовал меня весьма оживленно. Несомненно, разрываясь между советом, который ему давали, вести себя сдержанно, и его собственным импульсом общительности, он поочередно то мутузил меня, то принимал серьезное выражение лица. Он повел меня в столовую, где стол был покрыт зеленым сукном, означавшим, что начнутся переговоры. Я поблагодарил его за теплоту приема. Брежнев пошутил, что они надеялись, чтобы я почувствовал еще большее тепло. Я спросил: это угроза или приятная перспектива. Брежнев ответил, что Советский Союз не верит в угрозы – такая приветственная информация была для меня в новинку.
В небольшой период всего двух месяцев на то время мне довелось встретиться с влиятельными главами обоих коммунистических гигантов. Брежнев не мог сильно отличаться от китайцев. Оба типа руководителей управляли огромными странами, которые часто были объектом иностранного вторжения. Однако культура, история и личный опыт в совокупности произвели ярко контрастные личности и стили. Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай представляли общество с самым длинным непрерывным опытом искусства управления, страну, которая всегда была в культурном плане господствующей в своем регионе. Китай поглощал завоевателей и доказывал внутреннюю силу, навязывая им свой социальный и интеллектуальный стиль. Его лидеры держались отчужденно, были уверены в себе и спокойно-хладнокровны. Брежнев представлял страну, которая выжила не тем, что приобщила завоевателей к своей культуре, а просто пережив их, народ, который завис между Европой и Азией, но не принадлежал полностью ни той, ни другой, обладал культурой, уничтожившей его традиции, но не заменившей полностью их. Он старался скрыть недостаток уверенности в себе оживленно-шумливым поведением, а чувство скрытой неполноценности – периодическим психологическим давлением на окружающих.
Имидж многое значил для Брежнева. Во время моей секретной поездки он организовал с огромной гордостью экскурсию по просторным и элегантным царским апартаментам в Кремле, где жил бы Никсон, явно рассчитывая получить одобрение. Такой поступок и в мыслях не пришел бы в голову кому-то из китайских руководителей. Вдоль коридора мраморные подставки, на которых стояли огромные вазы, располагались между каждыми двумя окнами. Все вазы были задрапированы, кроме одной, которую показали мне как образец высокой полировки, которой достигли терпеливые работники; драпировка была предназначена для сохранения блеска полировки, как было объяснено, до времени за час до прибытия Никсона. Все это предполагало неловкую, но производящую впечатление смесь самозащиты и уязвимости, что не совсем совпадало со стилем уверенного в себе человека. В этом плане личности Никсона и Брежнева имели общие черты.
