Разумеется, никто не достигал верха коммунистической иерархии, кроме как проявлением беспощадности. И все-таки обаяние китайских руководителей затмевало это качество, в то время как грубоватая бесцеремонность Брежнева стремилась как бы подчеркнуть ее. Китайцы даже во время самой большой сердечности держали дистанцию. Брежнев, имевший природный физический магнетизм, подавлял своего собеседника. Он быстро менял настрой и выражал свои эмоции открыто. Эти противоположные стили, как представляется, отражались и в китайской и в русской кухнях. Китайская кухня изысканная, тщательно отработанная и бесконечно разнообразная. Русские блюда тяжелы, незамысловаты, предсказуемы. Китайскую пищу едят изящно палочками; русскую еду можно есть одними руками. После китайской еды уходишь удовлетворенным, но не насытившимся, в предвкушении следующего приема. После русской пищи ты насыщаешься и едва ли переживешь перспективу повторения.
Китайские руководители, которых мы встретили первыми, совершили собственную революцию. Мао и Чжоу сами запустили то, что они представляли новой эпохой в истории. Брежнев принадлежал уже к четвертому поколению правопреемников революции – небольшая цифра в сравнении с западными странами, но все-таки достаточная, чтобы он представлял собой часть длительной традиции. Китайцы черпали свое вдохновение из их героического личного опыта, особенно из Великого похода. Великие походы Брежнева и его коллег проходили среди жестокой внутренней борьбы и бюрократического маневрирования в рамках коммунистической системы. Их жизни были потрачены на то, чтобы пробить себе путь наверх и отбросить в сторону (или убрать) грозных коллег-марксистов. В различных пертурбациях стратегическое видение могло бы до какой-то степени ослабеть, но тактическое мастерство обострялось.
Тот факт, что за 60 лет было всего четыре советских руководителя, говорит многое о советской системе – или, может, о любой коммунистической системе (хотя советские больше всего прожили с этой проблемой). Ни одно коммунистическое государство не решило проблемы регулярной очередности в руководстве. Каждый руководитель умирал на своем посту или сменялся процедурой, похожей на переворот. Почетная отставка редкое явление, и она отсутствовала для высшего руководителя. Репутация ни одного советского руководителя, кроме Ленина, не пережила его смерти. В каждом коммунистическом государстве руководящая группировка захватывает власть, вместе стареет и, в конечном счете, меняется преемниками, чья способность достичь вершины зависит от их мастерства в деле маскировки своих амбиций. Они живут в неуверенности по пути наверх, и осознают скоротечность своего существования, когда у них в руках наивысшая власть – поскольку знают, что их преемники откажут им в признании историей, что является стимулом для большинства государственных деятелей. Классический парадокс, когда политическая система, основанная на исторической правде, отрицает значимость своих адептов. Они добиваются длительного пребывания на своем посту ценой окончательного забвения.
Леонид Ильич Брежнев, когда я встретился с ним, явно принадлежал к числу руководящих советских фигур. Но точно так же он со всей очевидностью не был всевластен и уже был на грани начала старения. Во время встречи в верхах он даже пошел на то, чтобы подключить к участию во встречах премьера Косыгина и президента Подгорного. Даже во время его первой встречи со мной Брежнев оставил впечатление того, что он излагал согласованную позицию коллектива, перед которым должен был в силу каких-то обязательств отчитаться. (Конечно, сделать вид, что ты лишен возможности проявить гибкость, это тоже эффективный метод в торговле на переговорах, который я временами сам использовал.) Брежнев, как представлялось, имел все полномочия добавлять мелкие нюансы в согласованную позицию, но не мог делать радикальные сдвиги по собственному усмотрению – как это позволяют делать полномочия и независимость американскому президенту. В то же самое время Брежнев оставил такое впечатление, что, если бы его убедили в том, что перемена необходима, он был бы способен притащить с собой на переговоры все политбюро. Со временем Брежнев со всей очевидностью получил и власть. После 1975 года, однако, ухудшающееся состояние здоровья и ограниченная продолжительность концентрации внимания вынудили его передать Громыко всевозрастающую роль во внешних делах.
