Равенство, как представляется, значило многое для Брежнева. Было бы немыслимо, если бы вдруг китайские руководители потребовали этого – хотя бы только потому, что в Срединном царстве это было огромной уступкой, даруемой иностранцу. Для Брежнева это было главным. В первые 15 минут нашей встречи он пожаловался на сделанный экспромтом в Шанхае тост Никсона, содержание которого свелось к тому, что Соединенные Штаты и Китай держат будущее всего мира в своих руках. Брежнев считал, что это, по меньшей мере, принижает Советский Союз. Он выразил удовлетворение, когда в своем коротком вступлении я констатировал очевидное: что мы приближаемся к саммиту в атмосфере равенства и взаимности. То, что более уверенный в себе руководитель мог бы рассматривать как избитое клише или уступку, он расценил как обнадеживающий признак нашей серьезности. (Даже если его мотивом была лесть, был выбран странный объект для лести: она может быть эффективной только тогда, когда она подкреплена некоторой долей правдоподобности.)
Брежнев возглавлял страну, которая после почти 60 лет ужасных напряжений все еще отставала от Западной Европы в области технологии и жизненного уровня. Он, казалось, был в благоговении перед американским техническим уровнем; он всякий раз отступал в каком-нибудь кризисе, когда мы однозначно противоставляли ему американскую мощь. Советский Союз приобрел громадный военный потенциал; он был сверхдержавой; его надо было воспринимать со всей серьезностью. Но он не мог уйти от реальности, – возможно, даже предчувствия, – что коммунистическая система несовместима с человеческим духом, что современная экономика не может действовать эффективно на основе всеобщего планирования, что человек не может процветать, не имея свободы. Государство, стремившееся ликвидировать противоречия капиталистической системы, возникло с противоречием, которое одновременно и утешительно для нас, и угрожающе опасно: оно не может никак процветать при существующей структуре, потому что она душит всякую творческую активность путем бездушной бюрократии. Но его целеустремленная сосредоточенность на одной вещи, которую оно делало хорошо, на накоплении грубой военной силы, давала ему средства нарушать всякое равновесие и стимул добиваться успеха за рубежом, даже если его нутро становилось все более и более разъеденным. Оно, таким образом, было перед нами со всей серьезной опасностью, что его руководители в какой-то момент могли бы попытаться избежать исторических затруднений путем использования оружия, которое они так неуемно накапливали на протяжении десятилетий.
Брежнев был воплощением двойственности. Под его управлением Советский Союз предпринял колоссальное военное наращивание. Его причиной вполне могла быть потребность Брежнева держать военные круги на своей стороне в борьбе за свержение Хрущева, равно как и продуманный план мирового господства. Со временем изначальная мотивация становится неважной. Накопленные военные средства будут создавать собственные возможности и нести заложенную в них угрозу глобальному балансу сил. С другой стороны, масштабное вложение незначительных ресурсов в военную технику будет также мешать модернизации советского общества. Брежнев старался избежать дилеммы путем ослабления напряженности с тем, чтобы он мог получать западную технологию, не меняя свою внутреннюю структуру или ослабляя военное наращивание или сокращая советский глобальный диктат. Он тем более стремился так поступать, что в геополитическом плане Советский Союз, несмотря на внешнюю мощь, оказался в неудобном положении. С нашим открытием для Пекина недалеко будет то время, когда все крупные центры силы – Соединенные Штаты, Западная Европа, Китай и Япония – окажутся на одной стороне, а Советский Союз на другой. Брежнев был человеком, который очень торопился, но оказался захваченным врасплох двумя проблемами: хотел уменьшить угрозу западной части России так, чтобы он мог заняться своим китайским будущим. Разрядка явилась его способом достижения этой цели. Китайцы были правы, когда они видели в ней потенциальную угрозу для самих себя. Наша проблема состояла в следующем: могли ли мы пустить с умом нашу силу, чтобы содействовать подлинному снижению напряженности, подлинному в том смысле слова, что оно сократило бы опасности для Европы, не увеличивая угрозу для Азии.
