Мы никогда не узнаем, возможно ли было подлинное ослабление напряженности сразу после 1972 года. Нет сомнения в том, что Брежнев оправдывал разрядку в глазах своих коллег как способ отвлечь Запад. И в этом, несомненно, была одна из опасностей разрядки. Но я также считаю, что часть Брежнева искренне стремилась если не к миру в западном смысле, то к передышке от опасности и рисков и борьбы на протяжении всей жизни. Я когда-то читал роман, основанный на предположении о том, что каждое человеческое создание имеет ограниченное количество таких качеств, как храбрость и выносливость, мудрость, и что жизнь состоит из расходования этих постоянно сокращающихся ресурсов. Нечто подобное, как представляется, произошло и с Брежневым. Когда я его встретил, он прошел через сталинские чистки 1930-х годов (действительно, его первый большой скачок наверх пришелся на то время), Вторую мировую войну, новую волну чисток, борьбу за власть после смерти Сталина и интриги, приведшие к свержению Хрущева и резкому подъему Брежнева на вершину. Он казался одновременно полным энергии и истощившим все свои ресурсы, готовым возвышаться, но при минимальных рисках. Он пережил достаточно душевных волнений для одной человеческой жизни. Он часто говорил, и в ряде случаев очень трогательно, о страданиях и травмах периода Второй мировой войны.
Ничто из этого, конечно, не изменило реалий советской мощи, которую он так энергично наращивал. И она, эта мощь, должна быть сбалансирована нашей силой, какими бы ни были намерения и заверения Брежнева. Разрядка никогда не смогла бы заменить баланс сил; она может быть результатом равновесия, но не заменой его. И я в силу этого постоянно подталкивал укрепление нашей обороноспособности. Не исключено, представление Брежнева было одним театром. Хотя я считаю, что непосвященные люди преувеличивают возможности занятых руководителей постоянно притворяться. Я полагал, что он был искренним в желании получить передышку для своей страны. В чем я не был уверен, так это в цене, которую он был бы готов за это заплатить. Был ли он готов покончить с постоянным зондажом всяких возможностей и проверкой на прочность каждого состояния равновесия? Был ли он готов начать настоящий этап сосуществования? Или все это было тактическим манером, нацеленным на то, чтобы ослабить нашу бдительность перед новым раундом прессинга, который оказан с растущей мощью?
Наша стратегия в отношении разрядки всегда зависела от твердого применения психологических и физических ограничений и определяла сопротивление вызовам. Мы это продемонстрировали в Иордании, Сьенфуэгосе, во время индийско-пакистанского конфликта и вскоре покажем во Вьетнаме; мы старались продемонстрировать это позже в Анголе. В более поздние годы крах нашей исполнительной власти в результате Уотергейта, развал нашей структуры руководства даже в конгрессе, изоляционизм, порожденный разочарованием во Вьетнаме, и появившаяся модель геополитического отречения, тайно замышленного с целью недопущения установления баланса стимулов и санкций, которые, возможно, предотвратили несколько кризисов и в долгосрочной перспективе дали нам подлинный период сдержанности. Вместо этого мы в итоге добились самого худшего из результатов: постоянные шпильки в адрес советского медведя (отказ предоставить статус НБН, например), но сопровождаемые готовностью с нашей стороны идти на риски, что одно только могло вызвать настороженность Советов (к примеру, в Анголе). В отсутствие равновесия, без политики стимулов и санкций, внутренняя динамика советской системы вновь подтолкнула ее на экспансию через несколько лет после саммита 1972 года. А ухудшающееся здоровье Брежнева, должно быть, вдохновило более энергичные руки на планирование сознательного вызова Западу во второй половине 1970-х годов. Теперь даже Брежнев не будет знать, сколько он был бы готов заплатить своей сдержанностью за подлинный мир сразу после 1972 года, если бы мы сохранили правильный баланс между твердостью и примирением.
