Когда Брежнев открыл нашу встречу 21 апреля, он говорил, имея перед собой записи – отход от практики, о какой мы знали по первым контактам с иностранными руководителями, когда он зависел от чтения заготовленного текста. Брежнев несколько демонстративно выразил свою приверженность достижению успеха предстоящей встречи в верхах. Должны быть соглашения, как настаивал он. «У нас нет желания выносить ссоры на заседания во время встречи в верхах. Это мы вполне могли бы делать, оставаясь в Вашингтоне и Москве». Он вскользь коснулся Вьетнама. В непривычно осторожной форме сославшись на бомбардировки В-52-ми Ханоя и Хайфона за четыре дня до моего прибытия, он высказался так: «К сожалению, так случилось, что события последнего периода – совсем незадолго до этой конфиденциальной встречи между нами – в какой-то мере охладили атмосферу». Это совсем не походило на заявление в поддержку союзника, которого сейчас бомбили на ежедневной основе. И даже это было немедленно сопровождено заверением: «Я не считаю, что это уменьшит перспективы нашей встречи». На следующий день Брежнев сказал, что он не собирается давать какие-то указания ни в отношении наших мирных предложений, ни в отношении наших бомбардировщиков, не предлагая никаких предложений в первом случае и не высказывая никаких угроз в связи с последними. Его приоритетом явно была встреча в верхах и американо-советские отношения, а не Вьетнам.
Весь первый день, однако, должен был быть посвящен войне. Чтобы не начинать с ультиматумов, я выразил от имени президента нашу приверженность успешной встрече на высшем уровне. Мы хотели улучшить не только атмосферу, но также и существо взаимоотношений между Востоком и Западом. Это было сделано для того, чтобы создать обстановку для разоблачения двуличия северных вьетнамцев и нашей решимости довести дело до конца во Вьетнаме. Я прямо сказал, что наступление Ханоя подвергло угрозе саммит. Я даже дошел до того, что выдвинул невиданный тезис о том, что Советы заинтересованы в том, чтобы не допустить северовьетнамской победы. Я выразил сомнение в том, что президент прибыл бы в Москву, если бы мы потерпели поражение. Даже если бы исход был все еще под сомнением к тому времени, американский народ понимал бы, что именно советское снаряжение дало возможность Ханою начать это наступление. Отсюда свобода действий президента будет сильно ограничена: «Я должен со всей прямотой сказать генеральному секретарю, что, если события будут и впредь развиваться бесконтрольно, то либо мы предпримем действия, которые поставят саммит под угрозу, либо, если саммит все же состоится, мы утратим свободу действия в плане достижения цели, которую мы описали». Я настаивал на том, что должна была состояться секретная встреча с Ле Дык Тхо до 6 мая и что она должна быть результативной. Мы заинтересованы в результатах. Мне нравится г-н Ле Дык Тхо. Он самый поразительный человек, но причина, по которой я хочу его видеть, не удовольствие иметь приятную компанию, а добиться каких-то конкретных результатов.
Реакция Брежнева была слабой до крайности. Он не оспорил мою характеристику северных вьетнамцев. Он не ответил на мои тонко завуалированные угрозы. Он вместо этого прочитал ноту из Ханоя с отказом направить эмиссара на встречу со мной в Москве. Он гордо показал мне телеграмму, которую, конечно, я не мог прочесть, чтобы показать мне, что она расписана только ему одному. (Если это так и было, то он явно расширил число допущенных тут же на месте.) Теперь северные вьетнамцы настаивали на возобновлении пленарных заседаний 27 апреля, за которым последовала бы секретная встреча 6 мая. Они, однако, добавили две незначительные уступки: Ле Дык Тхо отбудет из Ханоя, как только мы согласимся проводить пленарное заседание, и мы могли предложить более раннюю дату, при условии, что мы даем Ле Дык Тхо неделю на то, чтобы добраться до Парижа. (Он обычно путешествовал через Пекин и Москву, останавливаясь на консультации в каждой «братской» столице.) Северные вьетнамцы, не доверявшие никому, и даже своим главным спонсорам, за двое суток до этого направили нам напрямую то самое предложение, которое Брежнев зачитал мне. Они не посчитали необходимым, однако, напоминать нам об их давнем отказе встречаться со мной в Москве.
