Как было ясно уже перед моим отъездом в Москву, конфиденциальная встреча нужна была как некая формула для сохранения лица заинтересованных участников. Для этого нам не нужна была советская помощь. То, что нам необходимо было выполнить в Москве, так это передать нашу решимость довести дело до конца, оценить вероятную реакцию наших хозяев, если мы продолжим действовать в одностороннем порядке, и подключить Кремль таким образом, чтобы вероятнее всего можно было дать понять Ханою его растущую изоляцию. Я зловеще сказал Брежневу: «Итак, у нас есть два условия. Первое – это то, что встреча не может состояться 6 мая, во-первых, потому, что я занят в тот день, во-вторых, потому, что слишком поздно, как я сказал вашему послу. 2 мая является самым поздним днем, когда я могу принять участие и когда закрытые переговоры имеют смысл». Я предупредил, что на следующей встрече Ле Дык Тхо должен поменять свои переговорные привычки. Мы больше не будем сидеть молча при перечислении ультиматумов, в каких требования Ханоя трактуются как единственная открытая истина: «Если такой процесс сохранится, мы станем действовать в одностороннем порядке, какие бы риски ни возникли в отношении каких-либо взаимоотношений».
Именно благодаря такому уровню приверженности Брежнева встрече на высшем уровне он выслушивал такие провокационные высказывания без каких бы то ни было возражений. Только китайцы, по его словам, выступали против этой встречи: «Вы должны помнить, что мощные силы в мире хотят помешать встрече в верхах. Это, конечно, был бы очень большой подарок китайцам, если встреча не состоится. Это только поможет Китаю». Это высказывание убедило меня в том, что Брежнев пойдет на многое, чтобы избежать отмены саммита. И ничто лучше не раскрывает зацикленность на Китае, чем явное брежневское утверждение о том, что нечто, что полезно для Китая, по определению будет проклятьем для нас. «Китайская угроза» стала привычной; она вырабатывала свое собственное оправдание, даже когда на нее ссылались американцу, менее двух месяцев до этого составлявшему проект коммюнике в Пекине, в котором осуждение гегемонизма было со всей очевидностью направлено на советский экспансионизм. Эта идефикс объясняла также маниакальность, с какой советские руководители относились к поднимающемуся Китаю, колеблясь между кажущимся беспокойством и непоколебимым убеждением в том, что рано или поздно – если они будут настаивать на этом достаточно долго – мы присоединимся к ним в кондоминиум с целью подавления того, что они считали огромнейшей угрозой с Востока.
Я не стал немедленно выдвигать формулу выхода из процедурного тупика с Ханоем. Не стал я и выдвигать наши предложения по существу для переговоров, поскольку полагал, что достиг предела допустимого на этой встрече. А поскольку уже становилось поздно, я не хотел заканчивать встречу выдвижением условий, которые могли бы быть отклонены, и тем самым давать Брежневу возможность придумать за ночь причины такого поступка.
Брежнев завершил пятичасовую встречу предложением нам обоим поразмышлять над нашим обменом мнениями и «достичь результатов», так, чтобы его не стали критиковать в ЦК, а меня – президент. Я ответил, что скорее рискую быть обруганным президентом, чем он Центральным Комитетом. Он не знал, насколько правдив я был в тот момент.
На следующий день 22 апреля состоялось еще одно пятичасовое заседание. Я начал, представив компромиссное предложение для того, чтобы выйти из тупика относительно очередности открытых и закрытых заседаний с северными вьетнамцами: мы готовы участвовать в открытом пленарном заседании 2 мая. Я с угрозой в голосе указал на то, что это последняя практическая дата, прежде чем мы будем вынуждены принять «иные решения»; поэтому результаты должны быть достигнуты на той встрече. Для того чтобы придать упор не очень тонкому предупреждению, я сказал, что мы не станем бомбить в районе Ханоя и Хайфона в ожидании встречи. Брежнев приветствовал мое предложение как «конструктивное». Что касается меня, то главная практическая польза от этого предложения заключалась в том, чтобы Советы разделили долю ответственности за исход встречи, и возложить вину за ее провал на Ханой.
В силу этого я также обрисовал предложение по существу, которое буду готов представить Ле Дык Тхо 2 мая. Его я изложил еще в моей стратегической памятной записке на имя президента, одобрившего ее 10 апреля: вывод тех северовьетамских подразделений, вошедших в Южный Вьетнам с 29 марта, уважение демилитаризованной зоны, немедленный обмен пленными, которые удерживались более четырех лет, и серьезное усилие по проведению переговоров с целью достижения урегулирования в согласованный период времени. В ответ Соединенные Штаты прекращают бомбардировки Северного Вьетнама и выводят свои военно-воздушные и военно-морские силы, которые мы задействовали с 29 марта.
