В такой ситуации я принял важное решение. Я согласился отложить Вьетнам в сторону и продолжить с подготовкой к встрече в верхах. Благодаря нарушению связи, которую обсудим ниже, я не получил указаний поступить по-иному. У меня было мало сомнений, исходя из двойственного обмена телеграммами с Никсоном, пока я был в самолете, что он нервничал по поводу моего обсуждения каких-либо других тем, кроме Вьетнама. За ночь до этого я получил указание, – которое немедленно обжаловал, – прекратить переговоры и вернуться домой, впредь до советского решения довести индокитайскую войну к завершению. Я посчитал это опасным и неумным шагом, и в силу этого дошел до пределов моих ограниченных полномочий и перешел к остальной части повестки. Брежнев не предпринимал ничего в течение полутора дней после угрожающих заявлений, направленных против советского союзника, явно по той причине, что он хотел добиться прогресса в отношении встречи в верхах. Если я сейчас покину Москву, не дав ему даже возможности высказать те или иные предложения, которые он со всей очевидностью подготовил, то он непременно решил бы, что это оскорбление, унижение в глазах соратников, коренная смена курса и преднамеренное усилие устроить столкновение не из-за Вьетнама, а в связи с американо-советскими отношениями в целом. Я считал Ханой логическим противником для противостояния. Москву следует подтолкнуть к позиции, в которой
Одной из наиболее ярких характеристик Брежнева, как и почти всех советских переговорщиков, была боязнь закопаться в делах по мелочам, в то время как он решился на прорыв. Он мог бы торговаться и затягивать переговоры месяцами и даже годами. Но как только его собственная громоздкая машина изринет какой-то план, то его внутреннее положение окажется в зависимости от его способности выполнить этот план быстро.
Брежнев пришел с важными предложениями. Они по большей части касались наших позиций по двум принципиальным нерешенным вопросам – договор по ОСВ и коммюнике. Он начал с нового предложения по системам ПРО. Утверждая, что он хотел показать, «как советская сторона решает проблемы в конструктивном духе», обошел сложные формулировки предыдущей советской позиции, сводившейся к трем площадкам ПРО для Советов и двум для нас. Его новый план позволял каждой стороне защищать свою столицу и одну стартовую площадку МБР. Брежнев отметил, что с учетом советской схемы развертывания это будет означать, что Советы защищают только половину количества ракет, которые защищаем мы. За исключением последнего намека, это оказалось в точности схоже с позицией Мела Лэйрда. У меня были сомнения по поводу того, что мы сможем получить финансирование для ракетной обороны Вашингтона. В силу этого я предпочитал бы, чтобы каждая сторона имела право выбирать любые два места по своему усмотрению. В нашем случае второй площадкой стал бы ракетный полигон в Мальмстроме, где строительство площадки уже началось (первая была в Гранд-Фоксе). Но зайдя так далеко, переговоры, несомненно, не уперлись бы в тупик по сравнительно небольшому различию, остающемуся теперь между формулировками двух сторон по ПРО – особенно потому, что Пентагон, как представляется, предпочтет формулировку Брежнева.
Я не ответил на предложение, однако, потому что мог видеть, что у Брежнева был еще один листок бумаги с записями, которые он был готов изложить. Вначале была как бы немая сцена, которую я перепечатываю здесь, чтобы передать часть атмосферы:
