Оказалось, что новый документ Брежнева фактически принимал формулировку Лэйрда от 18 января, которую я выдвинул, «размышляя вслух» на встрече с Добрыниным в марте. Советский Союз согласился с потолком в 950 баллистических ракет, запускаемых с подводных лодок (по крайней мере, на 200 меньше наших оценок того, что их потенциал мог достичь за этот период) и «заменить» устаревшие БРПЛ и МБР в пределах этой цифры. (Количество заменяемых все еще требовало переговоров.) Брежнев также согласился с тем, что соглашение, ограничивающее наступательные силы, могло действовать в течение пяти лет, к чему стремились мы, а не в течение трех лет, на которых по-прежнему настаивала советская делегация в Хельсинки. Я потратил оставшуюся часть встречи на выяснение конкретных положений о «замене» и обсуждение того, как проводить официальные переговоры по договору об ОСВ с тем, чтобы завершить их до встречи на высшем уровне. Я сказал Брежневу, что сделал важный шаг вперед. Мы передадим наш ответ в течение 10 дней после моего возвращения.
Предложение Брежнева о БРПЛ и пятилетнем моратории представляло собой главные советские уступки. Учитывая, что наша программа «Трайдент» не позволит производить в течение пяти лет никаких ракет, запускаемых с подлодок, то установление потолка на программу Советов ниже их потенциала являлось ограничением, которое затрагивало только их. А демонтаж нескольких сотен устаревающих ракет становился дополнительным выигрышем. Пятилетний мораторий покрывал как раз тот период, который был нам необходим для развития новых вооружений с тем, чтобы преодолеть разрыв, вызванный решениями 1960-х годов, которые фактически остановили наше развитие новых стратегических ракет.
В конце заседания Брежнев с новыми шутками и прибаутками выступил с еще одним документом, новым проектом декларации принципов. Советы приняли шесть принципов, которые я представил 17 марта, разделили их на 12 принципов и сдобрили их риторикой в стиле газеты «Правда». Должно быть, Громыко и Добрынин предупредили Брежнева, что я никогда не приму этот вариант, даже несмотря на то, что он включал многие из наших идей по сдержанному международному поведению, поскольку он предложил мне «усилить» этот документ, обещая мне признание истории, если я последую его совету. Даже при моем пресловутом тщеславии я не верил в то, что история запомнит набор принципов, настолько размытых, что их в равной степени могли принять главное капиталистическое и сильнейшее коммунистическое государства. Но я признавал, что, зайдя так далеко, советские руководители не позволят, чтобы документ не соответствовал их собственной риторике. Его приглашение «улучшить» этот документ явно подразумевало, что имеется простор для торговли, чтобы в итоге получить приемлемый для нас вариант. Условились, что я вначале попробую поработать над проектом, а потом Громыко и я рассмотрим его на следующий день (воскресенье), пока Брежнев будет на свадьбе своей внучки.
Еще одним заслуживающим внимания событием был тот факт, что Брежнев и Громыко попросили нашей помощи в деле ратификации восточных договоров, которые вскоре должны были предстать на голосовании в боннском парламенте. (Они хотели, чтобы мы помогли Брандту выиграть две важные кампании с дополнительными выборами, как будто мы имели какие-то средства для этого дела.) Я ответил по-дружески, но вполне уклончиво; отметил, что наступление Ханоя делает трудными любые наши попытки. И действительно, готовность Советов завершить с этими договорами была бы одним из наших козырей, если бы Вьетнам достиг состояния кризиса в предстоящие недели. С нашей точки зрения, подвешенное состояние с восточными договорами было как раз самым идеальным.
В воскресенье Громыко и я завершили «Основные принципы американо-советских отношений» на основе ответного проекта, который Зонненфельдт и я подготовили ночью. В нем подчеркивалась необходимость сдерживания и урегулирования конфликтов в «горячих точках» мира. Обе стороны осуждали любые требования особых привилегий в любой части мира (что мы, по крайней мере, интерпретировали как неприятие брежневской доктрины для Восточной Европы).
Прошло не принесшее результатов обсуждение Ближнего Востока. Громыко попытался привязать меня к неким общим принципам, в поддержку которых Соединенные Штаты и Советский Союз могли бы совместно выступить. Вместо того чтобы просто отклонить его попытку, я ответил успокаивающе с замечаниями, полными добрых намерений и не имеющими никакой конкретики. Я предложил провести отдельное детальное обсуждение саммита. Фактически ближневосточный кондоминиум представлял собой карту, разыгрывать которую у нас не было никакого интереса. Мои цели здесь были весьма скромными: выиграть время и использовать перспективу будущих американо-советских консультаций, независимо от достигнутых результатов, в качестве стимула для советского сдерживания.
