Предсказуемо, я взорвался. Громыко утверждал, что мой выбор должен быть между брежневским проектом или отсутствием вообще варианта, поскольку он не мог прервать заседание политбюро. Я предупредил его, что это произведет разрушительное впечатление, если визит будет закончен без какого-либо объявления. Общественность и пресса будут рассматривать его как признание полного провала. Но я скорее предпочту это, чем отойду от требования о том, что обсуждение «международных проблем» должно быть упомянуто (как кодовые слова для Вьетнама). Громыко продолжал ссылаться на невозможность изменения текста. Я был непреклонен. В конце концов Громыко решил, что с Брежневым все же можно связаться. Он извинился и вышел на несколько минут, а возвратившись, он быстро принял слегка подправленный вариант проекта, который он и я согласовали днем ранее. Главным отличием была вычеркнутая финальная фраза о том, что переговоры были «откровенными и полезными»; однако Громыко согласился с тем, что я могу использовать эту фразу во время брифингов, и что советская сторона подтвердит это. Другими словами, будет вариант для Америки и другой – для Ханоя.
Этот эпизод примечателен именно в силу его мелочности. Все, что могло бы быть достигнуто такого рода грубым маневром, все это, несомненно, будет перевешено мощным напоминанием о том, что с советскими руководителями надо постоянно ухо держать востро. Он наглядно демонстрирует советскую тенденцию растратить добрую волю ради небольших выгод и почти непреодолимую тенденцию набирать очки, значимые только, если вообще это что-то может значить, с точки зрения внутреннего соперничества в рамках политбюро. После этого бурного заседания все вновь было спокойно и весело, как это было в духе советских переговорщиков, когда они наконец-то обнаружили, в чем заключаются пределы переговоров. Громыко вновь поднял тему Вьетнама. Он сказал, что уполномочен сказать мне, что Москва не была полностью в курсе серьезности той ситуации еще 10 дней тому назад. Советам теперь необходимо какое-то время, чтобы сказалось их влияние. Они собирались попытаться помочь добиться скорейшего решения войны. Не было сделано никаких ссылок на окончание бомбардировок.
Перед отбытием из Москвы у меня оставалась одна болезненная обязанность, которую надо было выполнить: проинформировать нашего посла о моем визите. Джейкоб Бим был настоящим профессионалом, заслужившим благодарность Никсона за то, что отнесся к нему с уважением, когда Никсон был в отставке. Он вел себя с мягким и скромным мастерством во время своей командировки в Москве. Он заслуживал лучшего, чем этот явный вотум недоверия, который наша странная система управления устроила в отношении него. Он вел себя на нашей встрече с достоинством и с таким подходом, который подчеркивал слово «служба» в наименовании его должности «сотрудника дипломатической службы». После этого я никогда больше не посещал Москву без того, чтобы наш посол не участвовал во встречах.
Таким образом, моя секретная поездка в Москву завершилась. В своей последней телеграмме с отчетом для Никсона я обобщил то, что, по моему мнению, нам удалось достичь:
