Годы в Белом доме. Том 2 полностью

Телеграфные указания Никсона на протяжении моей московской поездки были на самом деле весьма двусмысленными. Он был очень взбешен тем, что намеки Семенова Смиту лишали бы президентский канал заслуги в деле достижения соглашения по ОСВ. В то же самое время, если бы я следовал его предложениям саботировать все темы разговора с Брежневым, кроме вьетнамской, то это сделало бы весьма вероятным тот факт, что, какие бы ни сделала Москва предложения по ОСВ, они появятся на регулярных переговорах в Хельсинки, а потом эти предложения были бы использованы для того, чтобы показать, какие возможности мы упустили из-за нашей непримиримости по Вьетнаму. В одной и той же телеграмме мне говорили, что я должен притормозить все приготовления к встрече в верхах, – и одновременно что я должен оказать мощную поддержку технической передовой группе, даже тогда посещающей Москву с целью составления графика президентского саммита[85]. В течение двух суток я подвергался нападкам со стороны президента за обсуждение существа вопросов, связанных со встречей в верхах. Но потом Никсон прочитал сообщения в печати о том, что Кремль понизил его поездку в протокольном плане с государственного до официального рабочего визита, и я незамедлительно получил указание проинформировать Громыко о том, что это неприемлемо. (Я это сделал. Сообщения СМИ оказались фальшивыми.)

Помимо внутренних противоречий в посланиях, из этих оживленных международных обменов возникло одно разночтение, носившее фундаментальный характер. На мой взгляд, одной из наихудших ошибок на переговорах является просьба сделать что-то явно невыполнимое. Как ни твердо такое требование звучит, оно меняет психологический баланс порочным образом. Поскольку другая сторона вряд ли захочет признать предел своей мощи или влияния, она может изобрести причины для отказа, которые испортят все отношения. А сторона, которая выдвинула такое предложение, столкнется либо с прекращением переговоров, либо, если они будут продолжены, будет вынуждена заявить, что ее требования не надо принимать серьезно. На мой взгляд, курс, который навязывали мне из Вашингтона, вскоре поставил бы нас именно перед такой дилеммой. Нельзя было и вообразить себе, чтобы северные вьетнамцы согласились бы признать поражение в борьбе всей их жизни менее чем за четверо суток, отведенных по графику для моего визита в Москву. Даже под давлением Москвы Ханой захотел бы довести до конца свое нынешнее наступление, на которое он оказался уже полностью завязанным, чтобы улучшить свои переговорные позиции. Что бы ни решила Москва, остановить наступление и повернуть противника обратно было нашей задачей. Ослабь мы наши военные усилия, то оказались бы в безнадежной ситуации на переговорах, которые неизбежно за этим последовали бы. Если бы мы усилили наш ответ, самой лучшей формой советского давления на Ханой было бы молчаливое согласие с нашими действиями.

Если Никсон хотел взять на вооружение стратегию саботирования вопроса о встрече в верхах, ему не следовало разрешать мне отправляться в Москву. Это лучше всего можно было делать из Вашингтона. Он отправил меня, потому что знал, что, если я не поеду, он сам столкнется с аналогичной дилеммой во время собственной поездки. Если логически рассуждать, то и ее тоже следовало отменить до тех пор, пока не будет достигнуто урегулирование во Вьетнаме. Если Никсон отправится в поездку так или иначе, он оказался бы в положении отступившего – и был бы в Москве с нерешенными ключевыми вопросами по ОСВ и под гораздо более мощным давлением по их разрешению, чем это фактически было на самом деле. С другой стороны, если бы Никсон отменил свою собственную поездку, исчез бы главный мотив сдержанности Советов по Индокитаю. Тогда мы были бы вынуждены осуществлять нашу вьетнамскую политику при угрозе полномасштабной советской пропаганды и политических нападок, под обвинения у себя дома и за рубежом в том, что подвергаем риску глобальный мир в иллюзорной погоне за военным решением в Юго-Восточной Азии. Прецедент срыва встречи в верхах Эйзенхауэра в 1960 году, который так тревожил Никсона, повторился бы, в конце концов.

Поэтому парадоксально, но условие для жесткой политики по Вьетнаму состояло в том, чтобы возложить бремя ответственности за любую отмену встречи в верхах на Москву и осложнить советские решения до максимума, откладывая перспективы крупного прогресса в американо-советских отношениях. У нас были все условия для того, чтобы проделать это. Брежнев поставил на кон свой престиж, предложив лично провести переговоры со мной. Теперь он был заинтересован в успехе встречи на высшем уровне; саботирование со стороны Советов вполне могли осуществить Громыко или Добрынин в Вашингтоне.