Годы в Белом доме. Том 2 полностью

Как инструктировал Никсон, я посвятил свои первые полтора дня в Москве обсуждению Вьетнама. Он потом захотел, чтобы я прекратил переговоры, ничего больше не обсуждал и вернулся домой раньше. Я телеграфировал о моем несогласии, и Никсон уступил, но к тому времени я уже приступил к переговорам по собственной инициативе. Из-за большой разницы во времени и длительной задержки связи у меня не было выбора.

Следовать предназначенным для меня указаниям в буквальном смысле слова, если Никсон настаивал на них, означало бы бросить вызов советскому руководству в Москве серией невыполнимых требований – тем более бессмысленных, что Брежнев в своем желании заполучить Никсона в Москву принимал наши позиции по договору об ОСВ и по коммюнике, которое я до того передал через Добрынина. У нас был бы одновременный кризис во Вьетнаме и в отношениях с Советским Союзом. Псу под хвост пошла бы наша стратегия создания «треугольника» отношений, направленная на стабилизацию глобального равновесия, на содействие вьетнамскому урегулированию с изоляцией Ханоя и обнадеживанием нашей общественности в том, что мы можем среди страстей войны проводить творческую внешнюю политику. Вьетнам, в конце концов, поглотил бы все наши средства – кошмар, которого мы, а не только наши критики, опасались. Отказ от всей схемы нашей внешней политики неизбежно трактовался бы Москвой как основополагающая перемена курса, для чего Ханой был всего лишь предлогом. Это рассматривалось бы Советами как сдвиг к китайскому варианту с непредсказуемыми последствиями как для взаимоотношений между Востоком и Западом, так и даже для безопасности Китая.

Резкий поворот в нашей стратегии, выразившийся в выдвижении безапелляционного требования, которое советские руководители не имели никакой возможности выполнить, противоречил нашей долгосрочной стратегии в делах с Советским Союзом. Концептуальная проблема, с которой сталкивается Америка в эпоху советской мощи, на мой взгляд, состоит в том, что наша либеральная прагматическая традиция может привести к тому, что мы не захотим противостоять вызовам на их начальной стадии, когда они носят двойственный характер, в то время, когда наша склонность в области морали во всей ее антикоммунистической ипостаси может заставить нас воздержаться от изучения реалистических возможностей развития более конструктивных долгосрочных взаимоотношений. Важно было реагировать сильно, если надо, с применением силы, на ранних стадиях советского экспансионизма – я ратовал за это в связи со Сьенфуэгосом, Иорданией, индийско-пакистанским конфликтом и был готов так поступать в связи с Анголой. В мае я был готов рисковать московской встречей в верхах ради того, что было нужно для срыва наступления Ханоя. Необходимо было непременно не допустить, чтобы Советский Союз набрал так много мощи, что мы могли бы оказаться перед лицом нарушения баланса сил или страшной конфронтации.

Но мы также не должны были забывать о долге, который накладывал на нас ядерный век. Мир является целью, ради которой ужас их технологического уровня заставляет две сверхдержавы стремиться изо всех сил вопреки их идеологии, хищности и импульсам прошлого. Мирный вариант никогда не должен быть вычеркнут. В докладе президента по внешней политике за 1972 год предлагается следующее:

Именно эти соображения побудили меня обсудить повестку дня саммита с Брежневым – не вопреки указаниям президента, которые пришли слишком поздно и были такими туманными, а во исполнение нашей последовательной политики двух лет и нашей тактики, согласованной всего лишь несколькими днями ранее.