За несколько недель до этого Никсон был бы в восторге от завершения моей поездки в Москву. Успешный саммит был гарантирован; договор по ОСВ будет заключен исключительно на основе наших собственных предложений; у нас было коммюнике по итогам встречи в верхах, содержащее наши принципы. Но в одиночестве в Кэмп-Дэвиде, когда компанию ему составлял только Ребозо, Никсон был в агрессивном настроении. В то время как мои коллеги и я знали о главных прорывах, нас бомбардировали послания из Вашингтона о том, что нас «обманули» коварные Советы. Никсон был преисполнен опасениями по поводу того, что нас могли заманить на то, чтобы мы прекратили бомбардировки, за что он нападал на Джонсона в 1968 году и что, по его мнению, почти стоило ему выборов. А то, что не было ни малейших свидетельств этому, что ни Брежнев, ни любой другой советский руководитель даже не просили этого, никоим образом не могло успокоить его подозрения. Не удалось мне и убедить Никсона в том, что Брежнев не совершает никаких маневров с тем, чтобы лишить его заслуг за результаты встречи в верхах, что все данные свидетельствуют об обратном. В конце концов, Брежнев так же, как и Никсон, многое ставил на карту и также рисковал по поводу соглашения по ОСВ.
Полный набор президентских опасений в итоге был представлен в обстоятельной памятной записке, которую он надиктовал в Кэмп-Дэвиде. (Из-за разницы во времени она попала ко мне фактически тогда, когда все московские встречи были завершены, и коммюнике, сообщавшее о моем визите, было согласовано.) Никсон начал с комплиментов по поводу моего «мастерства, находчивости и решительности», что он фактически дезавуировал в последующих абзацах, в которых было высказано предположение о том, что я все делаю неправильно: «Мне представляется, что их главная цель приглашения Вас в Москву обсудить встречу в верхах была достигнута, в то время как наша цель достижения какого-то прогресса по Вьетнаму не была достигнута, за исключением, разумеется, в весьма важном нематериальном виде, как это было отмечено Вами…» Никсон продолжал опасаться, что наш возврат к парижским пленарным заседаниям сразу после московской поездки будет выглядеть как отступление. На нас станут нападать как справа, так и слева за поездку в Москву и провал с урегулированием Вьетнама. Если Ханой окажется на непримиримых позициях во время встречи 2 мая, «тогда нам придется пойти ва-банк на фронте бомбардировок». Он сам не сможет поехать в Москву с позиции слабости. Никсон продолжал рассматривать проблему ОСВ в свете «именно того предложения, которое Вы представили в Вашем послании от 22 апреля», которое Семенов передал Смиту. А поскольку детали переговоров по ОСВ его не интересовали, я не мог убедить его в том, что это просто-напросто было не так. Семенов только указал на то, что Москва изучает вопрос; он не представил совершенно никаких деталей. ОСВ в любом случае, как заявлял Никсон, представляет собой интерес только для «некоторых знатоков». Главной проблемой был Вьетнам, и в нем мы потерпели поражение. Но чтобы я не расстраивался, Никсон завершил письмо на дружеской успокоительной ноте: «Как бы и чем бы все ни закончилось, просто помните, что мы все знаем, что у нас не могло быть более толкового человека в Москве в это время, чем Киссинджер. Ребозо присоединяется к нашим приветам». В свете предыдущего перечня ошибок можно было только заключить, что администрация находится поистине в жутком состоянии, если ее самый лучший представитель не мог сделать ничего лучшего, чем то, что было сделано.
Я ответил весьма туманно с борта самолета о том, что телеграмма Никсона очень многое значила для меня. Я возразил ему относительно парижских пленарных заседаний:
«Я не разделяю Ваши опасения. Во-первых, после объявления о московской поездке все подумают, что здесь есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Во-вторых, мы можем намекнуть, что это связано с закрытыми встречами. В-третьих, мы можем посвятить пленарные заседания обсуждению вопроса о том, как прекратить северовьетнамское вторжение, и дать ясно понять, что мы не станем обсуждать никаких других вопросов, пока с этим не будет покончено».
И я предпринял еще одну попытку объяснить предложенную мной стратегию в пространной памятной записке президенту, которую я набросал в самолете:
