25 апреля мы объявили в Белом доме о том, что я побывал в Москве. Мои оценки предполагаемой реакции оказались верными. Для того чтобы получить особый эффект в новостном цикле позже в тот же день и довольно долго после этого, мы объявили о нашей готовности возобновить пленарные заседания парижских мирных переговоров. Без каких-либо намеков с нашей стороны средства массовой информации были склонны увязать это с моими переговорами в Москве, как я и предполагал. И когда стало известно об отбытии Ле Дык Тхо в Париж, обнадеживающие предположения относительно дипломатических инициатив получили дополнительный импульс.
Важность наличия раздельной советской и северовьетнамской политик становилась все очевиднее. 19 апреля «Нью-Йорк таймс» в острой передовой статье под заголовком «Стратегия поражения» сурово обрушилась на администрацию за то, что подвергла риску соглашение по ОСВ бомбардировками Северного Вьетнама. Однако 26 апреля, после того как стало известно о моей московской поездке, гораздо более оптимистичная статья выражала убеждение в том, что будет удивительно, если мой визит в Москву «не добавит еще одну главу в историю секретной дипломатии в отношении Вьетнама». Другие периодические издания, включая «Вашингтон пост» и «Уолл-стрит джорнэл», выражали общее мнение.
Моя поездка в Москву создала впечатление того, что нам не обязательно делать выбор между нашей советской и нашей вьетнамской политикой; это, таким образом, позволило нам выиграть какое-то время. Но она не ответила на наш основной вопрос: как далеко мы можем подтолкнуть Москву, не подвергая риску встречу на высшем уровне и не вызывая внутренние волнения? Мой визит в Москву дал Кремлю возросшую заинтересованность во встрече в верхах, потому что он разжег советские аппетиты и практически гарантировал успешный исход. Он устранил извечное подозрение по поводу того, что мы можем пересмотреть свой курс. Но он не дал нам возможности разрешить загадку точных пределов советской терпимости. Ответ на этот вопрос будет зависеть от двух факторов: успеха северовьетнамского наступления и исхода моих секретных переговоров с Ле Дык Тхо 2 мая.
В связи с приближением решающего момента во Вьетнаме мы оказались на прочных позициях как в военном, так и в политическом отношениях. Южные вьетнамцы держались, мы не паниковали. Наша военно-воздушная и военно-морская мощь усиливалась в больших масштабах. Бомбардировки Севера возобновились. Моя поездка в Москву и важный визит до этого президента в Китай ослабили внутреннюю напряженность, по крайней мере, временно. Было ясно, что наша дипломатия не парализована этой войной и что администрация предпринимает важные и успешные усилия по созданию нового международного порядка. Москва и Пекин, относившиеся с подозрением друг к другу и осведомленные о тех ставках, которые делались на отношения с нами, осторожно дистанцировались от своего северовьетнамского союзника.
Однако Ханой по-прежнему сохранял наступательный удар; он ни за что не хотел все прекратить, не сделав, по крайней мере, еще одну полномасштабную попытку. 24 апреля, в тот самый день, когда Ханой принял наше предложение провести секретные переговоры 2 мая, он начал военное наступление в Центральном нагорье. Мощное нападение угрожало провинциальным столицам Контум и Плейку, уничтожив в ходе его проведения почти половину южновьетнамской 22-й дивизии. Увеличилось также количество ударов по Анлоку, еще одной провинциальной столице, расположенной в примерно 100 километрах от Сайгона. Совершенно очевидно, что северные вьетнамцы не верили в практическую силу тех жестов доброй воли, которые с такой настойчивостью требовали от нас наши критики. Они хотели загнать нас в максимально невыгодное положение, когда возобновились переговоры; они надеялись добиться краха Южного Вьетнама еще до того, как могло бы сработать наше давление, как политическое, так и военное.
Тем не менее мы должны были пройти через переговоры с Ле Дык Тхо 2 мая, как ни мучительно было ожидать до начала ответных мер на это новое наступление. Наша проблема была настолько же психологической и политической, насколько и военной. Нам необходимо было координировать наши внутренние, дипломатические и военные шаги в их взаимоувязке. Предпринятые нами меры должны были стать ответными и показать, что именно Ханой выбрал испытание на прочность, а не пошел на урегулирование путем переговоров. Внутренняя поддержка была для нас существенной частью эффективности любых наших военных мер. И чем ближе к встрече в верхах мы могли действовать, тем больше советское руководство будет рассчитывать на их успех, и тем вероятнее всего оно отреагирует самым минимальным образом на любую военную операцию, которую мы предпримем.
