Вначале все представлялось совершенно ясным. Утром 25 апреля мы раскрыли мою секретную поездку в Москву; вечером сообщили о возобновлении парижских пленарных встреч. На следующее утро, 26 апреля, Никсон информировал о следующей порции подлежащих выводу войск. Это было вновь навязано нам завершением вывода 70 тысяч военнослужащих, о котором было объявлено три месяца тому назад. Возникла проблема, которая усложнялась с каждым увеличением нашего вывода войск. Чем меньше их у нас оставалось, тем меньше воздействие, если мы будем продолжать вывод на постоянной основе. При нынешних темпах у нас вскоре не останется мер воздействия на переговорах. Но если мы замедлим темп, наши критики объявят вьетнамизацию провалившейся и добавят еще одно внутреннее осложнение к растущей обеспокоенности из-за результатов северовьетнамского наступления.
Оказавшиеся между Сциллой нашей неспособности остановить вывод войск и Харибдой нежелания осложнить бремя, которое уже легло на Сайгон, мы занялись нашим обычным межведомственным маневрированием. Лэйрд, как всегда, выступил за максимальный вывод как самое лучшее средство успокоения общественного мнения. Он хотел вывести 54 тысячи военнослужащих в период с 1 мая по 31 декабря 1972 года. Это привело бы к тому, что наши оставшиеся войска сократились бы до 15 тысяч человек, что, по его заявлениям, продемонстрировало бы нашу веру в способность выдержать это наступление, убеждая при этом нашу общественность в том, что выводы войск будут продолжены. Я возражал. Сокращение мне представлялось избыточным перед лицом непосредственной угрозы и слишком негибким с переговорной точки зрения. Оно деморализовало бы Сайгон и лишило бы нас оставшегося рычага воздействия на Ханой. Никсон, в конечном счете, остановился на числе в 20 тысяч в течение двух месяцев после достижения еще одного взаимопонимания с генералом Абрамсом о том, что большая часть выводов войск будет проведена к концу этого срока. К тому времени мы рассчитывали, что северовьетнамское наступление закончится. Главное преимущество объявления о выводах заключалось в том, что Никсон мог сообщать о военной ситуации по телевидению в контексте, который предлагал надежду, а не в критической ситуации, которая сопровождала бы выступление президента, будь оно посвящено исключительно северовьетнамскому наступлению. Никсон, выступавший из Овального кабинета, смешал решимость с умиротворением. Он сравнил перечень наших мирных предложений с постоянным наращиванием сил противника для нового наступления. Это «вторжение» было «очевидным случаем неприкрытой и неспровоцированной агрессии через международную границу». 12 из 13 северовьетнамских регулярных боевых дивизий находилось в Южном Вьетнаме, Лаосе или Камбодже. Южновьетнамские войска вели сухопутные бои при поддержке военно-воздушных и военно-морских сил Соединенных Штатов. Никсон объявил о выводе 20 тысяч человек. Его указание послу Уильяму Портеру принять участие в пленарном заседании на следующий день (объявленном Циглером за день до этого) было свидетельством нашей готовности к переговорам. Никсон мог бы по праву гордиться записью:
«К 1 июля у нас будет выведено свыше 90 процентов наших войск, которые находились во Вьетнаме в 1969 году. До начала вторжения противника мы сократили количество вылетов наших самолетов наполовину. Мы предложили исключительно щедрые условия для заключения мира. Единственное, что мы отказались делать, так это уступить требованию противника свергнуть законно установленное правительство Южного Вьетнама и установить коммунистическую диктатуру взамен».
Никакое праведное негодование по поводу наших бомбардировок не могло скрыть тот факт, что это было
