«Поведение Брежнева предполагает, что он многое поставил на встречу на высшем уровне. …Нам предстоят выборы в ноябре; он действует, будто у него предстоят таковые на следующей неделе и каждую неделю после этого. …Советские варианты в сложившейся ситуации полны дилемм. Если они проявят пассивность перед лицом Ханоя, пока наступление последнего продолжается, они должны будут сейчас предположить, что Вы выступите всеми силами против Севера. Продолжать подготовку к встрече в верхах при таких обстоятельствах для них чревато перспективой психологической и политической агонии. Отмена встречи в верхах может, по их мнению, привести к Вашему поражению в ноябре, но при этом вполне возможно, что мы сотрем в порошок ДРВ, а западная политика Брежнева потерпит крах. Почти то же самое произойдет, если Вы отмените встречу в верхах или если подпадете под давление правых. Но альтернатива (для Советов) всему этому – давление на Ханой с тем, чтобы он отступил, – означает предательство социалистического союзника, утрату влияния в Ханое и никакой гарантии того, что Ханой прекратит наступление, а мы наши отношения.
Подводя итог вышесказанному, я должен сделать вывод о том, что Брежнев лично и советские руководители как коллектив оказались в самом сложном политическом положении за последние годы. Они должны бы хотеть, чтобы вьетнамская ситуация утихла, и я могу сказать, что имеется возможность того, что из всех неприятных курсов, открывающихся для них, они предпочтут оказать давление на Ханой – не для того, чтобы помочь нам, а самим себе. Направление доверенного лица Брежнева К. Ф. Катушева в Ханой, как представляется, является подтверждением этому.
Кнут Вашей решимости и пряник результативного саммита, с которыми я отправился в Москву, которые я использовал там и которые мы должны теперь сохранять, дают нам самый лучший рычаг воздействия на политику Кремля, как, впрочем, и самую лучшую позицию для нашей собственной политики».
К тому времени, когда Никсон прочитал мою памятную записку, он уже успокоился настолько, что написал на ней: «Превосходная работа». Это вполне могло отражать его подлинное суждение или его принятие свершившегося факта. Все это потому, что результаты Московской встречи набирали свои обороты. События показали, что ни один из вариантов не был брошен в жертву, а наша свобода маневра фактически намного возросла. 23 апреля мы отправили из Москвы предложение процедурного характера северным вьетнамцам через наш парижский канал. (После того как генерал Уолтерс был назначен заместителем директора ЦРУ, тот канал теперь работал эффективно, хотя и менее экспрессивно, под руководством нашего военно-воздушного атташе полковника Джорджа Р. Гуэя.) Если мы немедленно получим согласие Ханоя на тайную встречу 2 мая, мы будем готовы объявить 25 апреля о нашем возвращении на пленарное заседание 27 апреля. Другими словами, мы дали Ханою 24 часа на ответ. И Ханой, который держал нас в ожидании неделями и даже месяцами во время предыдущих контактов, принял наше предложение на следующий день.
