Жребий был брошен. Я выступал за отсрочку полномасштабных ответных мер до изучения всяческих возможностей дипломатическим путем. Я полагал желательным убедиться в том, что мы собрали достаточную мощь для массированного удара. Я хотел установить самую большую, по возможности, дипломатическую изоляцию Ханоя. И было важно, чтобы наша история переговоров не давала никакого повода для упреков, которым мы должны были противостоять из-за предстоящего внутреннего безумия. Тылы наступления должны быть сломлены военным путем. Мы могли бы заполучить молчаливое согласие со стороны Советов в необходимом, но Москва явно либо не могла, либо не стала бы воздействовать на решения Ханоя до тех пор, пока исход наступления не определился. У нас не оставалось выбора. Возможно, Москва отменила бы встречу в верхах, но не стоило проводить саммит, если бы Сайгон потерпел крах под мощью советских вооружений. Настало время принятия решения.
По пути домой из Парижа 2 мая я телеграфировал в Белый дом и Сайгон, чтобы начиналась подготовка к принятию важных решений. Хэйг информировал меня о том, что президент воспринял мой предварительный отчет спокойно и смиренно. Хэйг передал ему мою рекомендацию отложить принятие какого бы то ни было решения, пока мы не проанализируем последствия встречи. Мне казалось, что нам был необходим не порыв, вызванный разочарованием, а точный план действий. В телеграмме Хэйга также содержалась печальная новость о том, что южновьетнамская база по периметру Хюе была эвакуирована из-за мощного удара противника. Если бы старая имперская столица пала, дорога была бы открыта; Южный Вьетнам мог бы оказаться на грани развала.
Несколько позже от Хэйга пришел еще один отчет. Никсон был твердо убежден в отношении приказа о двухдневном ударе В-52-ми по Ханою начиная с пятницы 5 мая. (Ранее речь шла о трехдневном ударе в выходные дни.) Он полагал это важным с точки зрения общественного мнения, морального состояния в Южном Вьетнаме и сигнала Советам и северным вьетнамцам. Вновь Никсон размышлял относительно отмены встречи в верхах, рассматривая ее как «политический» вопрос – имея в виду тот факт, что она не входила в сферу моей компетенции. Хэйг знал о моих взглядах; он повторял, что говорил Никсону о необходимости проявлять осторожность и не проводить курс, «который обойдется нам как потерей встречи в верхах, так и отсутствием результатов того, чего мы добиваемся в Юго-Восточной Азии». Хэйг посоветовал мне поразмышлять над нашими вариантами на пути домой. Он с вертолетом встретит меня на базе ВВС Эндрюс и доставит на вашингтонскую военную верфь и президентскую яхту «Секвойя», на которой Никсон будет обсуждать нашу стратегию.
«Секвойя» явно знавала лучшие денечки. Ее нижний уровень имел закрытую палубу, которая примыкала к облицованной деревянными панелями столовой; наверху была солнечная палуба, на которой Никсон любил отдыхать с напитками перед ужином. Ее двигатель производил адские звуки, мешающие разговорам в столовой. Мебель была приземистой, тяжеловесной и неказистой; банальные картины на морские темы висели на стенах. «Секвойя» могла доходить до Маунт-Вернона и обратно; можно лишь с содроганием представить себе, что могло бы с ней случиться в открытом море. Однако она служила полезной цели, давая возможность президентам избежать клаустрофобического напряжения Белого дома. И все потому, что Белый дом лишает свободы, равно как и приводит в восторг. Сочетание жилого помещения с рабочим в одном и том же здании может вызвать чувство изоляции, как будто президент и его помощники одиноки в разгар урагана. Белый дом имею тенденцию вызывать одновременную самоуверенность и паранойю в своих обитателях; периодическое освобождение от стрессов является крайне необходимым. Яхта «Секвойя» давала возможность получить быстрое убежище; она была удобнее, чем Кэмп-Дэвид, проще для проведения рабочих и неформальных дискуссий. Как жаль, что от нее позже избавились. Она была сделана на заказ для проведения судьбоносных дискуссий, которым пришло время.
