Нашим первым шагом было предупредить советских руководителей о том, что грядут серьезные последствия. 3 мая составленное Зонненфельдтом, Лордом и мной президентское письмо было отправлено Брежневу с информацией о моей безрезультатной встрече с Ле Дык Тхо. Нам казалось, что письмо говорит Брежневу о том, что Ханой пытается заставить нас принять условия, равнозначные капитуляции. Мы этого не допустим. Имея опыт на парижской встрече, мы больше не будем передавать никаких предложений. В свете поведения Ханоя нет причин верить в то, что они будут иметь какой-то позитивный результат. В письме говорилось о «решениях», которые готовятся к принятию. Подразумевалось, что Советский Союз, по меньшей мере, частично несет свою долю ответственности. В нем содержалась строгая просьба Брежневу в срочном порядке «дать оценку ситуации».
Остальная часть дня 3 мая прошла в подготовке военных планов. В них входили разные уровни воздушных налетов к северу от 20-й параллели. Никсон проработал со мной варианты поздно вечером в гостиной Линкольна, но не принял никаких решений. Холдеман присутствовал на одной из этих встреч. Он не высказывал мнений по поводу военных операций, но всеми силами выступил против отмены встречи в верхах и заявил об этом. Он не видел никакой пользы для нас в проявлении инициативы в этом вопросе; это, напротив, повредит президенту, представив его импульсивным человеком. Никсон предложил, чтобы Холдеман и я выяснили мнение Конналли.
Мы нанесли визит Конналли в Министерстве финансов примерно в полдень в четверг 4 мая. Кабинет не обладает просторами кабинетов муссолиниевского стиля, которые были выстроены в 1930-е годы, как было с министерствами внутренних дел, торговли или юстиции. Там также отсутствовала атмосфера сверх-огромного зала заседаний в духе провинциальной корпорации, ставшая судьбой государственного секретаря с 1947 года. Это было здание элегантное, с удобными для человека пропорциями, в котором Эндрю Джексон[90] установил противоречие, связанное с его размещением, тем, что указал его своей тростью, таким образом навсегда лишив возможности из Белого дома видеть Капитолийский холм, и отменил дотошное мастерство Ланфана[91] в прокладке улиц Вашингтона.
Холдеман и я сидели на диване, Конналли в кресле напротив нас. Его глаза сузились и косили, что вошло у него в привычку, когда он оценивал стоящий перед ним вызов. Мы объяснили, что президент был настроен решительно на возобновление бомбардировок района Ханой – Хайфон, начав с трехдневного удара В-52-ми, и решил опередить возможную реакцию Москвы, отменив саммит. Холдеман сказал, что он не согласен с последним. Конналли громогласно поддержал Холдемана. Он ничего и слышать не хотел об отмене; во внутреннем плане мы от этого ничего не получим. И в том, и в другом случае нас обвинят в подрыве отношений Восток-Запад. Если мы проявим инициативу, то обвинение в опрометчивых действиях будет добавлено к обычному шквалу критики. Нам следует делать то, что мы считаем необходимым, и оставить решение дилеммы на усмотрение Советов, чье оружие стало причиной всего этого. В любом случае, Конналли не считал предрешенным выводом решение Советов об отмене саммита.
Как только Конналли заговорил, я понял сразу, что он прав. В течение месяца я проводил стратегию, направленную на достижение советского молчаливого согласия с нашими военными действиями, расширяя перспективы успешной встречи в верхах. После доведения дела до такого состояния не имело смысла отказываться даже от попытки испытать на практике то, над чем мы трудились так много. Я соглашался с предварительным решением Никсона, принимая во внимание его великолепное знание внутренних политических взаимосплетений. Но когда член кабинета, которого обычно считали лучшими политическими мозгами в администрации, рассматривал отмену саммита делом внутренней ответственности, я виновато понял, что на «Секвойе» впал в смертный грех всех президентских помощников: позволил поддаться искушению и принять аргументы, потому что они были созвучны с президентскими приоритетами. Мой долг состоял в том, чтобы говорить недвусмысленно по тем вопросам, за которые я несу ответственность. Совершенно ясно, что я не пошел на то, чтобы поставить внешнеполитическое дело против отмены визита на борту «Секвойи». Фактически главной целью моей московской поездки было переложить ответственность за отмену на Советы и сделать так, чтобы это дело было для них настолько трудным, насколько это возможно. Твердая позиция Конналли дала мне возможность исправить свою ошибку.
