Путь Никсона к принятию решения был зачастую мучительным. В целом он выдвигал предложения, завуалированные под приказы, которые, как он хотел, следовало оспорить. Вплоть до последнего момента он выдвигал несколько часто противоречащих друг другу вариантов. Но когда наступал финал, на место нервного оживления приходила спокойная решительность. Во время подлинного кризиса Никсон бывал хладнокровным аналитиком. Он мог бы сократить круг своих советников до нескольких человек, которые соглашались с ним; он, несомненно, сбегал бы в свое убежище в здании исполнительного управления. Сидел бы с записной книжкой, работая над выбором собственных вариантов. Он приглашал бы своих приближенных помощников на бесконечные встречи, обсуждая одни и те же вопросы снова и снова, пока кто-то не начинал надеяться, что какая-то катастрофа окажется предлогом для того, чтобы вернуться в свой кабинет и приступить к работе. Но стоило включиться в процесс, как Никсон – в вопросах внешней политики – неизменно доходил до сути проблемы и выбирал смелый курс, даже если, как представлялось, шел на риск в отношении непосредственного политического интереса.
Так было и в данном случае. Я описал мою встречу с Ле Дык Тхо президенту и Хэйгу, собравшимся за столом кают-компании на «Секвойе». Ее значение состояло не в том, что северные вьетнамцы были неуступчивыми и даже озлобленно несговорчивыми. Так было характерно и во время множества предыдущих встреч. Встреча 2 мая раскрыла убежденность Ханоя в близкой победе, и в том, что он больше не нуждается даже в создании видимости ведения переговоров. Для Ле Дык Тхо было бы легче выглядеть настроенным примиренчески, продвигать какие-то неоднозначные формулировки, которые ставили бы нас перед дилеммой, расширять или нет конфликт перед лицом возможного дипломатического прорыва. Предложение прекращения огня с сохранением войск на своих позициях, например, – с коммунистическими войсками в пригородах Хюе, окружающими Анлок и угрожающими Контуму и Плейку, – деморализовали бы Сайгон, если бы мы приняли его, и поколебали бы нашу внутреннюю поддержку, если бы мы отказались от него. Пренебрежительное отношение Ле Дык Тхо к любой стратагеме показывало, что, по мнению Ханоя, сокрушительное поражение началось, и не было никакой возможности все вернуть на старые места ответными действиями. Наше действие должно вызвать шок, который заставит Север сделать паузу, а Юг объединиться.
Никсон был по-прежнему готов к проведению ударов бомбардировщиками В-52 по Ханою и Хайфону начиная с пятницы 5 мая. Я не считал, что одноходовая операция будет отвечать нашим потребностям; я настаивал на том, чтобы Никсон дождался понедельника и дал бы мне двое суток на разработку какого-то плана длительных боевых действий. Кроме того, я знал, что генерал Абрамс был против: как обычно, он хотел бросить все бомбардировщики В-52 в сражения на суше в Южном Вьетнаме. Как конкретно реагировать – это был, прежде всего, вопрос тактики. Но Никсон, Хэйг и я – все мы были согласны с тем, что требуется главный военный шаг и что мы решим о его характере в течение двух суток.
Никсона больше всего волновала надвигающаяся московская встреча в верхах. Мучаясь воспоминаниями об опыте Эйзенхауэра 1960 года, он был уверен в том, что любая отмена или отсрочка должны проходить по его инициативе. Моя точка зрения заключалась в том, что у нас не было выбора; нам придется идти на любой необходимый риск. Если Ле Дык Тхо был прав и наступил крах, мы в любом случае не будем в состоянии отправиться в Москву. Мы не сможем брататься с советскими руководителями, пока танки советского производства раскатывали по улицам южновьетнамских городов и когда советское вооружение активно использовалось против наших интересов во второй раз за последние полгода. Я пытался предоставить Ханою любую возможность для компромисса, а Советам максимальный стимул отмежеваться от Ханоя. Эта стратегия сейчас должна подвергнуться проверке на прочность. Нам придется сломать хребет ханойского наступления, восстановить психологическое равновесие в Индокитае. Самим предвосхитить ожидаемую отмену или оставить решение на усмотрение Советов казалось мне делом политического суждения самого Никсона.
Он был абсолютно уверен в том, что отмена Москвой саммита будет унижением для него и политической катастрофой; если тому суждено быть, то мы сами должны отменить встречу в верхах. Он приказал готовить комплект ответных военных мер против северных вьетнамцев; поскольку я сказал ему, что эти меры тоже могут стать причиной отмены саммита Советами, он дал мне указание планировать, исходя из предпосылки, что он опередит Москву с отменой. Он обратится к стране в начале следующей недели, независимо от военных шагов, по которым он примет решение в конечном счете, и объявит о своей отмене саммита. Переговоры по договору об ОСВ будут, однако, продолжаться. Договор мог бы быть подписан на более низком уровне в скромной обстановке. Так вот и закончилась судьбоносная встреча на яхте «Секвойя».
