Когда мы встретились в убежище Никсона в здании Исполнительного управления в назначенный час, президент был в хорошей форме, спокоен и настроен рассуждать аналитически. Единственным признаком, свидетельствующим о его взволнованности, было то, что вместо того, чтобы, как водится, развалиться в кресле, положив ноги на скамеечку, он ходил взад-вперед, размахивая трубкой, которую он временами покуривал, что раньше мне даже и не доводилось видеть, – еще один из неиссякаемого запаса сюрпризов моего шефа. С одной стороны, он имитировал Макартура. С другой, приучал себя к решению, от которого будет зависеть его политическое будущее. Игра в сторону, он был настроен решительно, его вопросы были вдумчивыми и по существу. Почему минирование предпочтительнее блокады, хотел он знать. Я ответил, что главное преимущество было в том, что оно требовало только одного решения; после установки мин все заканчивается, до тех пор, пока они не самоликвидировались, обычно через четыре месяца. Блокада же, напротив, вызывала бы ежедневные столкновения с Советами. Каждый раз, когда останавливалось бы судно, мы видели бы повторение драмы кубинского ракетного кризиса; наш вызов и советская реакция на него повторялись бы из раза в раз снова и снова, не исключено, даже и по телевидению. Опасность случайной ошибки или предлога для серьезного инцидента была бы слишком большой.
Довольно интересно, но Никсон не вспоминал больше об отмене встречи в верхах. То ли убежденный аргументами Конналли, то ли своим собственным длительным желанием выполнить план Эйзенхауэра посетить Москву, он приступил к более сильным военным ответным действиям, чем все те, которые рассматривались ранее, и пожелал, чтобы ответственность за отмену встречи в верхах лежала на Советах. Никсон в тот момент решил пойти на минирование северовьетнамских портов. Он выступит перед страной вечером в понедельник, 8 мая, или же сразу после того, как минирование станет выполняться. Он соберет совет национальной безопасности в понедельник утром, чтобы дать возможность своим советникам выразить свое мнение. И пусть вопросом о саммите в таком случае занимаются Советы.
Это были самые лучшие часы президентства Никсона. Он мог бы последовать совету своего командующего войсками во Вьетнаме, поддержанному его министром обороны, и сконцентрироваться на сражении в Южном Вьетнаме. Это, возможно, довело бы его до выборов без каких-то катастроф, но столкнуло бы его в конце года с, по существу, такой же самой проблемой и без каких-то перспектив прекращения войны путем переговоров. Он мог бы потянуть время, что является как раз тем, что большинство руководителей и делает, а затем переложил бы вину за крах Южного Вьетнама на события, вышедшие из-под контроля. Он мог бы сосредоточить все внимание на саммите и использовать его для того, чтобы прикрыть поражение своей вьетнамской политики. Никсон ничего такого не сделал. В год выборов он рискнул своим политическим будущим, встав на путь, в котором сомневалось большинство его коллег по кабинету. Он хотел отказаться от встречи на высшем уровне, потому что ни за что не отправился бы в Москву в разгар поражения, вызванного советским вооружением. И он настаивал на почетном выводе войск из Вьетнама, потому что он был убежден в том, что стабильность мира после Вьетнамской войны будет зависеть от этого. Он был прав по всем пунктам.
Мы больше не пытались скрывать тот факт, что важные решения неизбежны; чем меньше они будут удивлять, тем меньше вероятность того, что Москва будет реагировать разного рода судорожными действиями. 4 мая в Париже состоялась одна из регулярных пленарных сессий; они были возобновлены только за неделю до этого. В ее конце посол Портер, в соответствии с указаниями, отказался наметить дату следующей встречи, сославшись в качестве причины на «отсутствие прогресса по всем возможным каналам». 5 мая Ханой нарушил обязательство по соблюдению секретности, на чем он сам настаивал, и раскрыл тот факт, что Ле Дык Тхо и я встречались 2 мая. Он никак не оценивал встречу или не раскрыл то, что я отказался назначить дату следующей встречи. Вместо этого он стал распространять слухи о том, что я согласился на создание коалиционного правительства. Такое грубое двурушничество можно было объяснить, если это вообще возможно, только попыткой психологической войны для создания впечатления, в результате которого осложнится деморализация Сайгона. Замысел был слишком очевидным и циничным. Он фактически сыграл нам на руку, дав нам возможность использовать непримиримость Ханоя на встрече 2 мая для того, чтобы объяснить действия, которые теперь станут неизбежными. Мы посоветовали Нгуен Ван Тхиеу проигнорировать Ханой; мы были на правильном пути, и нас нельзя было отвлечь с него. Он мог позволить себе отрицать слухи относительно коалиционного правительства любым способом, который он считает подходящим.
