Когда я прибыл туда, там уже был Холдеман. Еще до того как я смог вручить Никсону приказ, он сказал мне, что Холдеман поднял новый вопрос и я должен его услышать. К моему удивлению, Холдеман описал жуткое влияние, которое предложенное действие может оказать на общественное мнение и рейтинг президента в опросах. Если президент потерпит поражение в результате этого, мы потеряем все. Я с жаром стал отстаивать принятое решение; все аргументы, которые мы бесконечно репетировали в течение нескольких дней, по-прежнему сохраняли свою силу. Они были подкреплены тем соображением, что, если президент отступит сейчас в последний момент, – когда все ключевые союзники были уже проинформированы, – то поставит под угрозу свое лидерство и вызовет панику в Сайгоне. Когда Никсон, извинившись, ушел в туалет, я набросился на Холдемана, который никогда не вмешивался в существо дела, и отругал его за вмешательство в момент такого кризиса. Его работа состояла в том, чтобы, когда не оставалось иного выбора, внушать президенту доверие, а не будоражить его по предмету, о котором он ничего не знает. Холдеман стыдливо усмехнулся, дав понять по своей осанке, что Никсон заставил его сделать это, готовя свое выступление. Я привык к множеству выходок моего непростого руководителя; эта выходила за рамки моего понимания – пока раскрытие записей не показало возможный мотив: Никсон хотел, чтобы на записи я безоговорочно поддержал операцию, чтобы «ненавистная джорджтаунская социальная элита» не попыталась найти различие между ним и мной, как она пыталась это сделать в вопросе о Камбодже. Как бы то ни было, Никсон вернулся из туалета и без единого слова подписал приказ об операции.
Я немедленно передал приказ ликующему Муреру. Это было то, что он рекомендовал в течение пяти лет. Он гарантировал, что не будет повторения Лаоса; усилие не пропадет даром из-за того, что военные выделили недостаточно ресурсов или уделили мало внимания этому вопросу. Я обзвонил всех других глав ведомств. Как всегда перед лицом великих событий, они, казалось, испытали облегчение в связи с тем, что с неопределенностью было покончено. (И, разумеется, несколько человек из них постарались сделать так, чтобы избежать обвинений за любую неудачу.) Я знал из прошлого опыта, что, каким бы ни был подход Лэйрда на заседании, он будет тверд и подойдет творчески в отстаивании и выполнении этого решения. Роджерс будет держаться в тени. Хелмс станет действовать как превосходный профессионал, каким он и был. Так все и случилось.
В воскресенье я провел почти час с Алексом Джонсоном в работе над обязательным сценарием: какая страна должна быть уведомлена, кем и в какое время. Мой аппарат возьмет на себя советских и китайцев; Государственный департамент займется всеми остальными. Вопреки прошлой практике я не собирался давать брифинг для прессы
Такая подготовка шла полным ходом, и все было спокойно. Я сидел в своем кабинете, зная, что в следующие несколько дней будет определена судьба нашей внешней политики и, не исключено, Администрации Никсона. Я чувствовал себя подобно боксеру в часы, предшествующие чемпионской схватке, который не может уже ничего сделать, чтобы повысить свои шансы на успех. Для снятия напряжения я провел большую часть времени в телефонных звонках друзьям, которые, должно быть, были страшно удивлены нетипичным для меня вниманием. Кое-кто из них похвалил меня позже за мою «выдержку». Они переоценили меня. Я был фаталистом; не зная сами того, они оказали мне любезность тем, что помогли провести время, одарив меня личным теплом, которого будет не хватать, когда разразится шторм, и которое окажет мне поддержку и поможет пережить испытания в будущем. А в двух или трех случаях звонки приблизили конец отношений, которые вскоре будут разорваны навсегда.
