Добрынин был сама серьезность. Он спросил, какие конкретно меры подразумевались под блокадой. Он утратил самообладание только один раз, когда я спросил его, как Советский Союз прореагировал бы, если бы 15 тысяч советских солдат в Египте оказались в непосредственной опасности оказаться захваченными израильтянами. Добрынин непривычным для себя образом весьма живо прореагировал и выдал больше, чем, может быть, намеревался: «Во-первых, мы никогда не размещаем войска где бы то ни было, которые не могут защитить себя сами. Во-вторых, если израильтяне будут угрожать нам, мы сотрем их с лица земли в течение двух дней. Могу заверить вас, что у нас имеются планы на такой случай». Он быстро успокоился. Было вполне объяснимо разочарование человека, который, как я полагаю, всегда искренне отдавал всего себя улучшению советско-американских отношений (в рамках жизненно важных советских мировых интересов), а теперь увидел, что многолетний труд находится под угрозой. Добрынин попросил копию выступления президента. Оно в буквальном смысле слова еще было в печати за полчаса до выступления, потому что Никсон вносил правки плоть до последнего момента. Добрынин не поверил ни на секунду в это. Он сказал, как печально, что я не доверяю ему в том, что он сможет хранить секрет хотя бы даже в течение 15 минут. Наконец, экземпляр принесли. Добрынин отметил предложение о том, что моя встреча с Ле Дык Тхо 2 мая базировалась на советских заверениях; это негативно воспримут в Москве. Я, извинившись, покинул на несколько минут кабинет и пошел в Овальный кабинет, уже заполненный камерами и техническими специалистами. Я встретился с Никсоном в маленьком кабинетике за пределами официального кабинета. Он согласился убрать обвиняющую фразу; каким-то чудом Рон Циглер сумел вовремя исправить копию для прессы. Когда я сообщил Добрынину, он сказал покорно, что наконец-то получил что-то в ходе контактов с нашей администрацией.
Говоря в приватном порядке, он был мрачен, думая, как отреагируют в Москве. Зная Никсона, как утверждал Добрынин, он не удивлен нашей реакцией на встречу 2 мая, хотя такой конкретный курс ему не пришел на ум. Вероятен был решительный ответ с советской стороны; жаль, но успех был так близко. В силу того, как принимались решения в Советском Союзе, если политбюро взяло на вооружение новую, более враждебную политику, будет очень трудно ее изменить; американо-советские отношения, по всей вероятности, окажутся в длительном периоде охлаждения. Я ответил, что у политбюро должно было сложиться четкое представление после моей апрельской поездки в Москву о том, что провал моей встречи 2 мая приведет к решительному американскому ответу. Добрынин с каким-то чувством уныния подтвердил это. И все-таки жаль; мы подошли ближе к взаимопониманию, чем когда-либо за весь предшествующий период срока его пребывания в Вашингтоне.
В 21.00 Никсон обратился к нации. Ранние варианты выступления содержали аналогичный резкий апокалипсический тон, как и его обращение с объявлением о вторжении в Камбоджу. К концу воскресного дня Лорд, я вместе с очень вдумчивым составителем речей президента Джоном Эндрюсом смогли переработать его. Выступление теперь было больше в печальных тонах, чем в гневных. Оно оставляло выход для Ханоя и Москвы. В сдержанном и сильном обращении Никсон подчеркивал, что мы не примем условия Ханоя, но что согласованный исход остается в числе наших приоритетов. Он объяснил ход наших недавних переговорных усилий: мою апрельскую поездку в Москву, не оправдавшую наших надежд встречу 2 мая с Ле Дык Тхо. Никсон подтвердил свою готовность прекратить войну. Но северные вьетнамцы «высокомерно отказываются вести переговоры по любым вопросам, за исключением штрафных санкций». Единственным способом прекратить убийства, таким образом, стало «вырвать орудия войны из рук международных преступников из Северного Вьетнама». Он перечислил те военные действия, которые предпринимает; он изложил нашу переговорную позицию в словах, в которых ее описал в письме Брежневу.
Предлагаемые условия фактически были самыми многообещающими из когда-либо выдвигавшихся нами: прекращение огня с сохранением установившихся позиций, освобождение военнопленных и полный вывод американских войск в течение четырех месяцев. Окончательный срок вывода был самым коротким из когда-либо выдвигавшихся. Предложение о прекращении огня с сохранением установившихся позиций подразумевало, что американские бомбардировки будут прекращены и что Ханой сможет сохранить все захваты, совершенные во время наступления. Мы были обязаны вывести войска полностью в ответ на прекращение огня и возвращение наших пленных. Речь Никсона открыто была обращена к Брежневу в словах, схожих с изложенными в письме:
