В 20.30 затишье закончилось. Во время брифинга президента для руководства конгресса[92], я встречался с Добрыниным, которого вызвал с официального обеда. Добрынин, настоящий профессионал, во время кризиса не проявлял никакого панибратства, при помощи которого обычно облегчал процессы дипломатии. Он начал с того, что сказал мне, что когда бы я ни встречался с ним накануне выступления, он знал, что это будут плохие новости. Я пошутил, что обычно он отсутствовал в городе во время кризисов и возлагал все бремя ответственности на Воронцова; мы явно застали его врасплох. Я вручил ему письмо от Никсона Брежневу. Одновременно в твердом и примирительном тоне оно указывало на то, что послание Брежнева от 6 мая не изменило ситуацию; на самом деле оно подтвердило ее. Не было никаких признаков, ни малейших, что Ханой остановит свое наступление и возобновит переговоры на какой-то приемлемой основе. В письме далее излагались меры, которые будут объявлены в выступлении Никсона. В нем также ставились условия, в соответствии с которыми он прекратит блокаду и бомбардировки: прекращение наступления, прекращение огня с сохранением под международным контролем существующих позиций (таким образом, отменив мое апрельское требование вывода северовьетнамских подразделений, которые вошли в Южный Вьетнам после 29 марта) и вывод всех войск Соединенных Штатов из Вьетнама в течение четырех месяцев. (Это было развитием нашей предыдущей позиции о выводе в течение полугода.)
Письмо Никсона следовало той же самой стратегии, что и моя поездка в Москву в апреле: рисовало перспективу успешного саммита в качестве стимула для советской сдержанности. В нем соблазнительно обобщалось то, что уже было согласовано по договору об ОСВ, декларации принципов и расширению торговли, красочно описывались возможные достижения «нашей предстоящей встречи». Никсон завершил письмо призывом к возвышенным чувствам, которые, как он лестно подразумевал, могли бы воодушевить советских руководителей:
«В заключение, г-н Генеральный секретарь, позвольте мне сказать Вам, что настал момент для проявления государственной мудрости. Это момент, когда совместными усилиями мы можем покончить с пагубными воздействиями на наши отношения и на мир во всем мире, которые конфликт во Вьетнаме так долго оказывал. Я готов присоединиться немедленно к Вам для установления мира, который не был бы унизительным ни для одной из сторон и служил бы интересам всех вовлеченных в это дело народов. Я знаю, что вместе мы имеем все возможности сделать это».
После всех этих наших недель колебаний письмо Никсона, таким образом, ясно продемонстрировало наше желание продолжать подготовку встречи на высшем уровне. Ответственность за отмену теперь лежала однозначно на Брежневе.
