«Две наши страны достигли значительного прогресса в переговорах за последние месяцы. Мы близки к важным соглашениям по ограничению ядерных вооружений, торговле и множеству других вопросов.
Давайте не будем откатываться назад к мрачным теням предыдущего периода. Мы не просим вас приносить в жертву ваши принципы или ваших друзей, но вы не должны позволять, чтобы непримиримость Ханоя уничтожила перспективы, которые мы вместе так терпеливо готовили.
Мы, Соединенные Штаты и Советский Союз, стоим на пороге новых отношений, которые могут служить не только интересам наших двух стран, но и делу мира во всем мире. Мы готовы продолжать строить эти отношения. Ответственность в случае нашей неудачи лежит на вас».
В тот же самый вечер Питер Родман вручил письмо от Никсона Чжоу Эньлаю в китайское представительство в ООН в Нью-Йорке. Посол Хуан Хуа угрюмо прочитал письмо; его содержание не помешало ему провести протокольную беседу и предложить Родману несколько чашек жасминового чая. Письмо Никсона Чжоу Эньлаю описывало наши переговорные предложения как справедливые и напоминало о наших неоднократных предупреждениях, что мы будет реагировать сильно на наступление противника. Оно напомнило Чжоу Эньлаю в конкретной и обоснованной ссылке на Советский Союз о том, что «это не Соединенные Штаты стремятся к длительному присутствию в Индокитае». В письме выражалась надежда на то, что кризис не помешает прогрессу в американо-китайских отношениях:
«За последние три года Китайская Народная Республика и Соединенные Штаты терпеливо открывали новые отношения, основанные на глубинных интересах обеих стран. Сейчас мы стоим перед важным решением. Мы должны посмотреть, надо ли позволять краткосрочным перспективам меньшей страны, – разумные цели которой со всей очевидностью могут быть достигнуты, – угрожать всему тому прогрессу, которого мы достигли. Я надеюсь, что когда непосредственные страсти остынут, мы сосредоточим внимание на долгосрочных интересах».
Я проинформировал прессу на следующее утро в восточной комнате Белого дома. Как бы ни были важны все объяснения для нашей общественности, они выполняли жизненно важную дипломатическую функцию. Каждое заявление было частью усилия, направленного на то, чтобы убедить Москву и Пекин не выступать против нашего курса и тем самым сподвигнуть Ханой, изолировав его, на переговоры по существу дела. Нашей самой важной озабоченностью, разумеется, была встреча на высшем уровне, до проведения которой оставалось сейчас менее двух недель. Я придерживался позиции «все идет как обычно». Я объяснил, что мы ничего не получали из Москвы, – да и не могли, – но что «продолжаем подготовку к саммиту, и что не видим на данный момент никаких причин с нашей стороны откладывать встречу на высшем уровне». Мы признаем, что советские руководители столкнутся с «некоторыми краткосрочными трудностями» при принятии решения, но мы, в том, что касается нас, по-прежнему считаем, что новая эра в отношениях Восток – Запад возможна. В связи с тем, что мне не хотелось ставить в неловкое положение Советы, я обошел вопрос о том, что во время своего визита предупреждал Брежнева о предполагаемых действиях с нашей стороны. Я просто констатировал, что после моего визита у советских руководителей должно было сложиться «четкое представление относительно серьезности нашего подхода в том случае, если это наступление будет продолжено». Я закончил свой брифинг призывом к Ханою:
