Если бы критики обратили больше внимания на реальность и меньше на личное негодование, они заметили бы, что коммунистическая реакция была намного сдержаннее, чем их собственная. Они могли бы не знать, разумеется, что мы с Добрынином беседовали 9 мая, когда я сказал ему о соглашении, выработанном между западногерманским канцлером Вилли Брандтом и лидером оппозиции Райнером Барцелем, которое привело бы к ратификации восточных договоров, лежащих на рассмотрении в бундестаге. Мы так не планировали – у нас не было влияния на процедуры западногерманского парламента, – но увязка, к которой с таким пренебрежением относились комментаторы, была очевидна. Я сказал Добрынину успокаивающе, что, по крайней мере, за пределами Юго-Восточной Азии мы продолжим сотрудничать (имея в виду, конечно, что если Советы займут жесткую позицию, то и мы поступим точно так же). Добрынин тогда ответил, что поскольку это был праздник в Советском Союзе (День Победы в Европе), официальная реакция на речь президента может на какое-то время запоздать – поистине необычное объяснение в разгар международного кризиса. Если советские руководители не были готовы прерывать празднование, они не могли рассматривать этот кризис таким уж серьезным. Добрынин предположил, что, так или иначе, рано или поздно, следует ожидать какое-то заявление или послание. Я сказал ему, что направлю копию моих высказываний на пресс-конференции, в которых позитивно говорится об американо-советских отношениях.
Наши критики, как я сказал, были не в курсе этих обменов. Но имело место множество открытых советских сигналов о том, что реакция будет, по всей вероятности, приглушенной. Ханой обрушился на «дерзкий вызов» и потребовал увеличения помощи со стороны коммунистических покровителей. Но никакой спешки на баррикады не было ни в Москве, ни в Пекине. Советская делегация на переговорах по ОСВ в Женеве работала по-прежнему. (Мы дали указание нашей делегации тоже продолжать работу так, будто ничего не произошло, – но отказываться обсуждать Вьетнам.) Советская торговая делегация во главе с министром внешней торговли Николаем Семеновичем Патоличевым находилась в Вашингтоне с визитом в ответ на визит министра торговли Мориса Станса в ноябре прошлого года. Она не участвовала в заседаниях один день, но оставалась в Вашингтоне. Единственным открытым комментарием с советской стороны была статья ТАСС 9 мая, кратко излагающая выступление президента и, что интересно, обращавшая внимание на заверение со стороны Никсона о том, что наши усилия не направлены против какой-либо другой страны. Довольно жалобно агентство ТАСС заявило, что наши действия несовместимы с заявляемым нами желанием прекратить войну.
Китайская реакция была более тонкой. Официальное заявление 9 мая выражало протест против нападений на китайские суда 6, 7 и 8 мая (до выступления президента), таким образом, устанавливая отличие последних месяцев: Пекин мог бы жаловаться на американские действия против Северного Вьетнама, но он стал бы «протестовать» (подразумевая некоторые правительственные санкции) только тогда, когда речь касалась китайских жизней или имущества. Мы немедленно уведомили китайское представительство в ООН в Нью-Йорке о том, что особое внимание будет обращено на то, чтобы под наши меры не попадали китайские суда; вопрос в любом случае терял смысл, поскольку теперь северовьетнамские порты были закрыты. Тем вечером китайцы дали нам еще один урок косвенного обращения. Их посольство в Париже, место контактов для обычных дел – в обычном порядке поинтересовалось техническими мероприятиями для организации поездки в Китай руководителей палаты представителей Хейла Боггса и Джеральда Форда, которая должна была состояться в конце июня, почти за два месяца до этого. Мы очень хорошо знали к тому времени, что китайцы ничего не делают случайно. Пекин говорил нам, что поездки остаются в силе; действие президента никак не повлияло на постепенное улучшение наших отношений.
