Во второй половине дня 10 мая Добрынин пришел в комнату Карт в Белом доме, чтобы вручить мне советскую краткую ноту протеста. Примечательно, она ограничивалась ущербом, причиненным советским судам от наших бомбардировок, включая человеческие жертвы. Нота требовала гарантии неповторения подобного. В ней ничего не говорилось о минировании. Тот факт, что она пришла по нашим секретным каналам, демонстрировал советское желание сохранить ответ вне сферы ведения общественности. Добрынин даже высказал нам свое «личное мнение» о том, что решение Москвы действовать таким образом было «поощряющим», но, возможно, «преждевременно» делать конечные выводы. Шутливо он спросил меня, что, по моему мнению, политбюро решило. Я ответил, что поместил бы мой ответ в запечатанный конверт, который мы оба посмотрели бы, когда кризис закончится. (Я так не сделал, но если бы сделал, в записке предсказывалось бы, что Москва отложит встречу в верхах на зафиксированную не слишком позднюю дату.) Я напомнил ему об интересе президента в новой эре наших отношений. Добрынин задал подробные вопросы относительно предложения о прекращении огня. Мы оба тактично говорили о беседах, которые проходили бы, «если» бы оба руководителя встретились.
Добрынин был хорошим шахматистом. В конце встречи ни с того ни с сего он спросил, собирается или нет президент принять министра внешней торговли Патоличева. Я совсем не был удивлен этой просьбой; она могла только означать, что советские руководители решили подстроиться под наш подход, когда все идет как обычно. Стараясь соответствовать его напускной беззаботности, я допустил, что, возможно, смог бы организовать встречу в Овальном кабинете. Играя сам немного в шахматы, я упомянул, что традиционно в таких случаях приглашаются фотокорреспонденты. Добрынин посчитал это весьма уместным.
Во время любого кризиса напряженность нарастает постепенно, подчас почти невыносимо, вплоть до какого-то решающего поворотного момента. Беседа с Добрыниным, если еще и не стала поворотным моментом, сняла напряжение. Мы знали, что встреча на высшем уровне по-прежнему стоит на повестке дня. Каждый день, прошедший без ее отмены, делал все вероятнее перспективу ее проведения. В таком случае Ханой будет изолирован; мы бы выиграли нашу игру. Я быстро назначил встречу между президентом и Патоличевым на следующее утро.
Мы проснулись 11 мая к первому официальному заявлению агентства ТАСС. Оно было и запоздалым, и слабым. Советский Союз рассматривал наши действия как «недопустимые» и собирался «извлечь из них соответствующие выводы». Соединенным Штатам советовалось вернуться за стол переговоров в Париже. Советское правительство «решительно» настаивало на том, чтобы американские военные меры были «отменены без задержки», что, как прекрасно это знала Москва, сделать технически невозможно, и что свобода судоходства должна соблюдаться, что не имело к делу никакого отношения, поскольку мы не останавливали суда в море. Что касается помощи Северному Вьетнаму, то ТАСС использовал несколько странный язык. Было отмечено, что советский «народ» (именно так, не правительство) «присоединяется» к борьбе. Советский «народ» продолжит оказывать вьетнамскому народу «
Не таким был подход Николая Семеновича Патоличева, когда он появился на 30-минутный визит вежливости в Овальном кабинете. Корреспонденты и фотографы получили разрешение войти, чтобы засвидетельствовать то, что было названо «обычной наигранной сердечностью»[96]. Однако в этом случае, наигранные или нет, улыбающиеся лица передавали советское послание, и оно однозначно говорило о встрече в верхах. Даже шутка для прессы была символической и по советским стандартам чрезвычайно тонкой; темой (не знаю, почему) стало отличие в произношении по-русски и по-польски слова «дружба». Чтобы все были в курсе и все поняли правильно, Патоличев расплывался в улыбке, когда покидал Белый дом. Корреспондент телевидения спросил его, остается ли в повестке дня саммит. «У нас никогда не было никаких сомнений», – ответил советский министр, глядя простодушно с широко открытыми глазами на, похоже, бесконечную тупость этих американцев. «Не знаю, почему вы задали этот вопрос. Разве вы сомневаетесь?»
