Возможно, у нее были такие же проблемы: нехватка еды – он съел то немногое, что хранил в доме, а продавцы магазинов вряд ли согласятся его обслуживать, даже если у них еще оставались запасы; осознание бессмысленности своего существования, ведь у них с Фиби больше не было работы, они не могли притворяться, что жизнь идет своим чередом. Но вдруг Юстас понял, что разница между ней и им самим заключалась в том, что она стоила того, чтобы ее спасти. Возможно, именно поэтому его мучители делали все, чтобы он забыл ее и вместе с ней весь окружающий мир.
Ему не хотелось открывать глаза и покидать свою уютную темноту. Плевать, если он умрет от голода. Но нельзя позволить случиться этому с Фиби. Он поерзал на стуле, подавляя желание крикнуть танцующим и поющим теням, чтобы те оставили его в покое, и тут почувствовал собственный запах. Он не мылся уже несколько дней и, похоже, в какой-то момент обмочился. Естественно, от него нестерпимо воняло. Юстас вскочил со стула, чувствуя, как все его тело зудит от отвращения к самому себе, и побежал наверх, в ванную.
Лунный свет наполнял ванну, которая казалась еще белее. Вода, хлеставшая из кранов, была похожа на молоко. Юстас разделся догола и приготовился войти в воду, забыв, что электричества нет и бойлер тоже не работает. Он схватил мыло, взбил ледяную пену и уже натирал себя ею, когда услышал шум за окном ванной.
Юстас решил не выглядывать в окно. Он и так знал, что это за тихий стук: руки тянулись из сада, отбивая такт песне. Он начал им подпевать, сдерживая нервный смех. Он пел так громко, что не заметил, когда они замолчали. Их пальцы скользнули вниз по окну с визгом, похожим на скрежет мокрой резины по стеклу. Может быть, они наконец от него отстанут, с надеждой подумал Юстас.
Он встал над ванной и плеснул на себя ледяной водой; затем энергично вытерся полотенцем и помчался в спальню одеваться. В зеркале на туалетном столике он увидел свой силуэт с растрепанными волосами и наклонился, чтобы поднять расческу. В этот момент что-то ударило в окно.
– Закончились идеи? – пробормотал он. – Это старая шутка, и совсем не смешная. Уходите, мы с вами свяжемся.
Он прошелся по волосам стальной расческой, царапая кожу на голове. На то, чтобы расчесать свалявшиеся колтуны, у него ушло несколько минут. Наконец он причесался, как мог, и выругался, заметив в зеркало какое-то движение в окне за спиной. Юстас положил расческу в карман, развернулся и сразу же закричал.
У лица за окном отсутствовала большая часть носа и один глаз. Он засунул палец, похожий на длинного белого червя, в глазницу. Волосы, похожие на мокрую траву, ниспадали на покрытый трупными пятнами лоб. И все же Юстас узнал отца О’Коннелла.
Крик ярости и ужаса, вырвавшийся у Юстаса, до крови оцарапал его горло. Он бросился к окну, затем выскочил из комнаты, чуть не свалившись с лестницы, почти ослепленный бурей своих эмоций. Он повозился с задвижкой, рывком распахнул входную дверь и, пошатываясь, вышел на дорожку.
Сад был пуст. Он лихорадочно оглядел улицу, коттеджи, похожие в лунном свете на картонные коробки, и заметил три бледные худые фигуры у подножия холма, одна из них размахивала предметом, похожим на мяч. В гневе ему захотелось подойти к ним, но, ступив на тротуар, он остановился. Может, они пытаются куда-то его заманить?
Хотя его трясло от ненависти и смятения, он заставил себя повернуться к ним спиной. Он никогда не поймает их, и, если погонится за ними на пустошь, они могут не остановиться на насмешках и сделать с ним кое-что похуже. Пусть они сами идут за ним, если осмелятся, и тогда их увидят люди, возвращавшиеся домой с городской площади. Он должен выяснить, как дела у Фиби.
Шок настиг его, когда он свернул по направлению к главной улице. У него начали дрожать ноги, и ему пришлось прислониться к садовой ограде и ждать, пока его не стошнит. Поборов приступ тошноты, он вышел на Хай-Стрит и очутился в толпе. Люди поглядывали на него скорее с жалостью, чем враждебно; другие были слишком взволнованы и не обращали на него внимания. Быстрым шагом он прошел мимо магазинов и свернул на Роман-Роу.
Входная дверь Фиби была распахнута настежь. Он увидел это еще до того, как подошел к калитке. Лунный свет лежал в прихожей, словно коврик для ног. Быть может, она только что вышла. Юстас прошел под аркой, увитой гниющими виноградными лозами, и зашагал по скрипучей гравийной дорожке.
Он дважды постучал в дверь, но ответа не последовало, из дома вообще не доносилось ни звука. В конце концов он сделал вдох, от которого у него закружилась голова, и вошел внутрь. Гостиная была пуста; лунный свет наползал на окаменелости, украшавшие камин, словно оживляя их; в мертвенном свете цветочная фигура, которая в прошлом году охраняла пещеру, казалась увядшей. Он уставился на фотографию, удивляясь, почему от нее ему стало еще больше не по себе, а затем обыскал дом.
