Спускаясь вниз, Крейг слышал именно этот звук, а не скрип лестницы под ногами Веры. Возможно, Вера слышала, как хлопнула дверь в шахту лифта. У него мелькнула внезапная ужасающая мысль. Что, если тварь с верхнего этажа открыла дверь в шахту, спустилась по тросу, как паук, а теперь подстерегала его и Веру, ждала, когда они слепо шагнут в объятия ее длинных рук. Из темноты до него донесся запах рептилии, и ему показалось, что темнота застыла вокруг него, и он не мог ни пошевелиться, ни заговорить. Потом Вера заговорила – так громко, что он испугался за нее.
– Давай не будем здесь стоять. Это может быть слишком опасно.
Одна мысль парализовала его – мысль о том, что ее утащат в темноту, а она так и не узнает, что́ на нее напало, или, что еще хуже, рассмотрит эту тварь во всех самых отвратительных подробностях, – и затем эта же мысль заставила его направиться к лестнице. Он шагнул в зияющую пустоту. Это лестничный короб, понял он, когда нащупал стену. Крейг вслепую бросился вниз, натыкаясь на углы шахты лифта и чуть не падая.
Вера взмолилась, чтобы он спускался медленнее, но ее протесты утихли, когда показался последний лестничный пролет. От стеклянных дверей широкого вестибюля до подножия лестницы был расстелен ковер из лунного света. Вера решила, что теперь они в безопасности, но Крейг чувствовал себя хрупким, словно фарфоровая кукла, даже когда миновал закрытые двери лифта, выходившие в вестибюль. Он изо всех сил пытался убедить себя, что, когда он подглядывал в замочную скважину, глаза его обманули, и поделом, но он чувствовал себя так, словно шок от этого зрелища еще не настиг его. Радостная толпа на площади пела, махала руками, и больше всего Крейга потрясло выражение лиц, которое он видел повсюду. Сотни освещенных луной лиц были благоговейно обращены вверх и безмолвно молили Манна еще раз показаться в окне.
– Это выманит психов на улицу, мистер Угрюм.
– Они об этом и просили, месье де Прессье.
– Все кроме тех, кто ни во что не верит.
– Тогда их ждет большой сюрприз.
– Особенно того, кто даже в нас не верит.
– Думает, что мы – голоса в его голове.
– Каков нахал! Я – бесполезный Юстас, сегодня выступаю перед вами.
– От нас в любом случае больше проку.
– Единственная оставшаяся у него шутка, да и то не смешная, – это он сам.
– Наверное, думает, пока он будет сидеть дома, весь окружающий мир исчезнет.
– А он этого и не заметит.
– Только если осмелится выглянуть на улицу.
– Он боится.
– Боится, что увидит нас.
Они пели, а теперь начали танцевать. По тому, как их освещенные луной тени прыгали на занавесках, Юстас понял, что они взялись за руки. По крайней мере, теперь ему не нужно было видеть, какие длинные у них руки – достаточно длинные, подумал он, чтобы дотянуться до угла, где он сидел, скорчившись в кресле, как можно дальше от окна. Ему нечего было бояться: они просто хотели подразнить его – они сами ему об этом сказали, если это действительно были их голоса. Если бы он позволил своему разуму отключиться, как ему того хотелось, то поверил бы, что видит тени кустов.
Но в его саду не росли кусты. Он сколько угодно мог убеждать себя, что это тени растений, но потом начинал вспоминать. Сначала погас весь свет. Темнота казалась почти желанной, оправданием бездействия, слишком могучим врагом, чтобы с ним бороться. Он чувствовал себя умиротворенным, ему больше не нужно выдумывать истории обо всем, что с ним приключилось. Крики паники на улицах не имели к нему никакого отношения. Он спокойно сидел в темноте, но тут в комнату проник лунный свет, и когда он подошел к окну задернуть шторы, то увидел три фигуры, спускавшиеся головой вперед по склону вересковой пустоши.
«Три фигуры ползли вниз», – напевал он себе под нос, чтобы стереть воспоминание. Наверное, они передвигались на спине, потому что он видел их лица, белые и невыразительные, как брюхо улитки, за исключением ртов, расплывшихся в ухмылке. Они хотели, чтобы он их увидел и пришел в ужас или был сбит с толку. Как они могли разговаривать, словно обычные люди, если выглядели таким образом? Не следует думать об этом, или они доберутся до него, нарушат его спокойствие. Между мыслительным процессом и спокойствием Юстас предпочел бы второе.
– Боится выглянуть в окно, боится выйти на улицу, боится увидеть нас.
Теперь они размахивали руками, как певцы церковного хора, и Юстасу пришлось закрыть глаза. Он не мог вынести вида даже теней рук, способных дотянуться до него через всю комнату. Голоса уже казались более далекими, отгороженными его собственной темнотой. Пусть они думают, что он не хочет, чтобы мир исчез, но на самом деле Юстас мечтал об этом.
Затем в его голове шевельнулась мысль, хотя он и попытался снова погрузить ее в сон. Что, если они как раз этого и добивались: чтобы он ушел в себя? Тогда от него действительно не будет никакой пользы. Но он и так уже стал таким: бесполезным для всех, особенно для Фиби Уэйнрайт. Хотя и был единственным человеком в Мунвелле, знавшим, что ей нужна помощь.
