– Это был не серый волк. Это была собака пастуха – полудикая, злая овчарка. Она меня всего лишь раз цапнула за палец и убежала. Я вернулась домой. Бабушка подняла шум на весь район. Мне вкатили сорок уколов от бешенства. Собаку пристрелили. Я ревела две недели.
– Согласен, эти уколы очень болезненные.
– Да при чем здесь уколы?! Из-за меня застрелили собаку!
– Тебе было жаль собаку, которая тебя искусала? – удивился Макс.
– Не стоило трогать ее, кто позволит чужому трепать себя за уши? Она всего лишь защищалась, – объяснила Шерил.
Макс едва заметно усмехнулся.
– Остаток каникул я просидела во дворе бабушкиного дома – боялась случайно встретиться на улице с пастухом. Мне было невыносимо стыдно. Если бы кто-то стал такой глупой причиной гибели моей собаки – я бы всю жизнь его ненавидела. Потом приехали мои родители, увезли меня в город. Конец истории.
Она открыла глаза, посмотрела на Макса.
– А ты, какую собаку хотел? Все дети мечтают о собаке.
– Ни какую. В детстве я хотел набор метательных ножей немецкой марки Криг.
– М-да, у нас было очень разное детство.
– Ты даже не представляешь, насколько.
– Но любимые игрушки есть у всех детей.
– Если можно назвать игрушкой самострел из обрезка трубы, то – да, у меня была любимая игрушка.
– Понимаю, что это не мое дело, но кем были твои родители?
– Зачем тебе?
– Не хочешь, не говори. Я просто спросила. Может, если буду знать, почему ты вырос таким … – Шерил запнулась, не сумев подобрать слов.
– Козлом? – подсказал ей Макс. Шерил покачала головой.
– Таким злым и жестоким. Я бы сумела избежать пробелов в воспитании, когда у меня будут свои дети.
– Понятия не имею, кем были мои родители. Я вырос в детском доме. Мать бросила меня с отцом, когда мне было три года. Отец не справился с тяготами отца-одиночки и через год я оказался в детском доме.
– Прости, я не знала, – Шерил растерялась.
– Не извиняйся, мне уже все равно.
– Ты никогда не хотел найти своих родителей? Уверена, со своими возможностями ты бы без труда это сделал.
– Нет. Если меня оставили, значит, была на это причина. Мне не интересно – какая. У меня не осталось чувств ни к матери, ни к отцу.
– Иногда мне кажется, у тебя вообще нет человеческих чувств, – сказала Шерил.
– Отчего же нет? Чувство раздражения по отношению к любопытным девицам, считается человеческим?
– Как можно ставить раздражение в один ряд с любовью, состраданием, трепетом или грустью? – взмахнув руками, Шерил преувеличенно схватилась за голову. – Человек, который из детских игрушек помнит самострел, тогда как все нормальные дети играли с плюшевыми мишками, ну или с машинками.
Шерил вдруг расхохоталась. Она смеялась во весь голос, до слез из глаз. Макс терпеливо дождался, когда она замолчит, спросил:
– Поделишься, что тебя так рассмешило?
– Я представила тебя с плюшевым мишкой в руках, – сквозь смех ответила Шерил.
– Смешно, – подумав, согласился с ней Макс. – Надо идти.
– Я готова, – Шерил поднялась на ноги. – Ты купил себе метательные ножи?
– Да. Наделал полсотни самострелов, продал и купил ножи. Я изрезал себе руки в кровь, пока учился их метать.
За разговорами время бежит быстрей. Забываешь об усталости, о голоде. Не замечаешь ни капризов погоды, ни плохой дороги. Если повезет и попутчик окажется хорошим собеседником, то путь сократится вдвое. Макс оказался хорошим собеседником. Эрудированный, с отличным чувством юмора, а самое главное – умеющим слушать. Он с интересом выслушал ее рассказ о теме дипломной работы. Как-то по-доброму посмеялся над ее ночными страхами. Сам прекрасный рассказчик, он повеселил ее, как подозревала Шерил, выдуманными байками из своей жизни. К вечеру Шерил поймала себя на мысли, что перестала его боятся, и хотя они проговорили весь день, она ничегошеньки о нем не узнала, кроме истории с детским домом.
Для второй ночевки в тайге Макс выбрал небольшой холм, густо поросший лиственницами, с одной стороны круто переходящий в овраг. Три лиственницы, переплетая между собой ветки и корни, стояли в ряд на самом краю. Их корни толстыми скрюченными веревками выступали из склона. Через несколько лет естественной эрозии почвы эти деревья рухнут вниз, присоединившись к своим, уже подсохшим подругам. Пока же они образовывали удобный заслон перед обрывом. Обрыв из сыпучего песка был высотой не менее пяти метров. Вряд ли кто-нибудь сможет беззвучно вскарабкаться по нему вверх. Обезопасив себя, таким образом, с одной стороны, Макс разложил спальник перед деревьями, себе же, как и в прошлую ночь, он соорудил перину из веток лиственницы. Шерил не раздеваясь, только сняв надоевшие ботинки, залезла в спальник.
– Костер будет утром, – пообещал Макс. – Ночью его очень хорошо видно, а в утреннем тумане огонь и дым заметить трудно.
Они доели остатки печенья. Наполнили полупустые желудки водой. Шерил с ужасом ждала предстоящей темноты. Макс, заметив ее страдания, усмехнулся.
– Спи, сегодня я буду твоим сторожем.
