С кряхтением и натугой поднялся сам, оперся на стол, зыркнул неприязненно: что, мол, за херня еще?!
Вслух говорить было страшновато.
(Да и не получилось бы, даже если бы попытался.)
Марленыч рассказал, что вот с этим вот пареньком его познакомил… неважно кто.
Он всегда поможет, но просить можно – только один раз, когда уже совсем невмоготу.
Слушать его надо – во всём. Вопросов задавать ни в коем случае нельзя.
– Телефон запомни, не записывай, – он продиктовал гостю шесть цифр.
Во время этого монолога Алексей Тихонович чуть отмер и вопросительно посмотрел на Афганца (так, судя по всему, звали человечка): мол, а сам чего не продиктуешь?
Тот выглядел совсем иначе, чем показалось Алексею Тихоновичу до инцидента с табуреткой: высокий, с черными лютыми бровями, в круглых очках, как у Кота Базилио.
Чего только не привидится среди ночи!
Всё произошедшее он постарался поскорее забыть, на неделю-другую объявил пьянству неравный бой, и насовсем перестал поддерживать контакты с Марленычем, даже в Новошахтинск не ездил, чтобы там случайно не встретиться.
Жизнь пошла прежняя: не всегда спокойная, но интересная и в меру жирная.
А через время Алексей Тихонович узнал, запоздало и через третьих людей, что вскоре после чудесного исцеления Клим Марленович Городовиков поскользнулся на обледенелом перроне вокзала «Ростов-Главный» и упал под проходящий поезд Москва – Владикавказ. Хоронили его в закрытом гробу, потому что даже зубы чиновника районного значения размолотило в крошку.
Еще через время Алексей Тихонович сообразил, что Афганец не представлялся, а Марленыч никак конкретно его не называл: только «этот», «парень» и «он».
Но было абсолютно очевидно, что это именно Афганец.
На пассажирском сиденье «Тойоты» сидел седенький дедушка в роговых очках.
Он с неудовольствием покосился на проснувшегося в ужасе и слюнях Алексея Тихоновича и вяло махнул рукой в сторону лобового стекла – поехали, мол.
Было ровно двадцать четыре минуты седьмого.
Подавив извинительное блекотание и несколько вопросительных реплик, Алексей Тихонович шлепнул себя по щеке, чтобы окончательно проснуться, и повез Афганца (сомнений в том, что это именно он, не было) к шашлычной.
Парковка была пустой: фура и каблук уехали. Алексей Тихонович воспринял это как хороший знак и приободрился.
Мангальщик Дядь-Миша, демонстративно не обращая на прибывших внимания, вертел шампуры в клубах вкусного дыма.
Афганец вышел из машины и, не оглядываясь, быстрым шагом пошел в сторону служебного входа: в задней стене шашлычки была дверь, ведшая в подсобку. Туда складывали продукты и связки картонных тарелок (одноразовыми их считали только люди, не знавшие нюансов шашлычного бизнеса); там же спал Дядь-Миша, когда его бухого выгоняла из дома жена.
Вошли, оставив сумку с курицей за дверью.
В подсобке вдвоем было тесно, но Афганца это, кажется, не смущало: он смахнул со стола стоявшую там утварь (Алексей Тихонович поморщился от грохота упавших мисок), расстелил какую-то тряпку, что-то зашептал и, не глядя, протянул руку.
Алексей Тихонович вопросительно мыкнул.
Рука требовательно дернулась.
А!..
На секунду он подумал, что забыл топор в машине, и рванул было наружу.
В эту секунду входная дверь в «ШАШЛЫК ГОРЯЧИЙ НАПИТКИ» со скрипом открылась («Петли даже не смазывают, гондоны пернатые», – мелькнула злобная мысль), и помещение за тонкой гипсокартонной стеной наполнилось гнусавым хохотом, голосами и звуками голодного предвкушения. Почти сразу громко забулькало, зазвенели стаканы.
Алексей Тихонович замер, тяжело задышал и выпучил глаза, как загнанный мелкий зверек.
– Топор! – раздался рев Афганца.
Алексей Тихонович испуганно зажмурился. Внутри всё сжалось. Блять, услышат же, зайдут сейчас, обоих на ремни порежут.
Прошла секунда. За ней другая, третья. Звуковой фон за стеной не менялся: кто-то говорил мутный тост, кто-то ржал, еще кто-то спрашивал, какого хуя не несут мясо.
Крик про топор, кажется, прозвучал у него в голове.
Алексей Тихонович приоткрыл один глаз.
Афганец всё так же стоял, склонившись над столом. Длинные черные волосы закрывали лицо, но было совершенно очевидно, что на этом лице – крайняя степень раздражения.
Не зная, как объяснить, что топора не будет, Алексей Тихонович сунул руку за пазуху – помассировать вдруг занывшее сердце.
Задел что-то ладонью.
Чуть в голос не закричал от радости.
Накануне он, чтобы не забыть, сунул топор во внутренний карман тулупа – тот был основательный, глубокий. Словно специально для топора сделанный.
Афганец неопределенно мотнул бритой башкой и сверкнул ярко-синими глазами.
Пробежался пальцами по ржавому острию.
Неслышно, но оглушительно сказал несколько слов.
Очень хуевых слов, от которых у Алексея Тихоновича закололо в груди и захотелось сначала заплакать, а потом схватить валяющийся на полу нож и пробить себе барабанные перепонки, чтобы никогда такого больше не слышать.
(
Афганец неслышно, как призрак, сдвинулся с места, открыл дверь подсобки (которая, к счастью, имела благоразумие не заскрипеть) и занес сумку с курицей внутрь.
Птица молчала.
