Вся многомиллионная в долларах конструкция с квартирами всех своих бесценных жильцов (точнее, конечно, в основном их любовниц, внебрачных детей и дальних родственников) необратимо съезжала в реку. Уже сместились несущие стены, коротило проводку, затопило третий уровень подземной парковки, появились первые робкие трещины на стенах и потолках.
Причины случившегося были, во-первых, предсказуемыми, а во-вторых, уже неважными: мутноватая схема с метростроевцами, давшими разрешение на строительство; утруска бюджета на материалы несущих конструкций; ненадежность изрытой прибрежной почвы; наконец, общая нерешительность среднего менеджмента, до последнего момента скрывавшего проблему.
– Блять, – повторила Оболенская. – А мы что теперь?
Вопрос был, конечно, интересный.
– Надо решать как-то, не знаю, – Плужников снова протер «Ролекс».
Он осознавал, что на этом этапе ничего уже не решится.
Оболенская озвучила его мысли:
– Ну, нас они сейчас по-любому сольют, а может, и посадят.
– Как посадят?! – впервые за время разговора подала голос Гуджиева. – За что?!
– Молча, – огрызнулась коллега. – За преступную халатность, растрату средств или за что там у них сейчас модно сажать. Им надо виноватых найти, причем повыше, на виду.
«Они» были реальными владельцами строительной компании – очень серьезные люди из очень серьезных кабинетов.
– А дому совсем, ну, конец? – спросила Гуджиева, еще не прошедшая стадию торга.
– А уже неважно, – резонно ответил Плужников. – Ну, даже если он целиком в реку не обрушится, ты думаешь, жильцам нормально, что всё по швам трещит и вода на парковке по колено? Это ж всё теперь. Нашим позвонят, выразят неполное понимание ситуации, наши им теперь должны будут, а не наоборот. И квартирами не отдашь уже – после такого не возьмут. Ну и у наших там начнутся… Репутационные проблемы на высшем уровне. Если уже не начались.
– А чего мы только сейчас опомнились? – не унималась Гуджиева.
– Да как обычно: прораб до последнего думал, что обойдется, потом, пока по цепочке до нас поднялось, уже поздно что-то решать стало.
Плужников потянулся было за сигаретой, но тормознул себя: на нервах он курил одну за другой, от чего потом кашлял и задыхался.
– Пиздец, конечно, – Оболенская, которую будущий кашель волновал сейчас меньше всего, прикурила одну сигарету от другой.
– Давайте думать, что можно сделать, – предложила неугомонная Гуджиева.
Думать начали скорее по инерции и чтобы оттянуть неизбежное. Публичных заявлений делать, конечно, не будем; попробуем втихую. Жильцам попробуем компенсировать в любом формате; что там у нас в Алуште по пентхаусам?.. А в Новороссийске?.. Тоже нет?
Около одиннадцати вечера в переговорную заглянул безопасник – он, конечно, сильно извиняется, но объект необходимо закрывать на ночь.
Плужников сначала было отмахнулся, но вдруг кое-что вспомнил.
– Это… Как тебя там, забыл…
– Пал Петрович, – обиженно сказал безопасник, барского тыканья не любивший.
– Стационарный телефон на объекте есть?
Безопасник, чье имя-отчество Плужников сразу же обратно забыл, странному вопросу не удивился.
– В офисе продаж. Проводить?
– Сам дойду.
На удивленные взгляды коллег Плужников не отреагировал.
Дошел по темным коридорам до офиса продаж, не обращая внимания на пыхтение все-таки увязавшегося следом Палпетровича.
Включил свет, недовольно сощурился на люминесцентную яркость.
Сел в кресло, неуверенно посмотрел на телефон – обычный, офисный, с витым шнуром, соединявшим трубку с аппаратом.
В успех затеи он не верил, но понимал, что камнем шел ко дну – и любая соломинка была кстати.
Вздохнул.
Поднял трубку.
Не заглядывая в записную книжку телефона, набрал давно врезавшийся в память номер – почему-то только шесть цифр, даже без обязательной мобильной приставки.
Подождал положенное время, аккуратно положил трубку обратно на рычаг.
Снова набрал номер.
Услышал голос Афганца.
Гастарбайтеры стояли вдоль стеклянной стены переговорной и смотрели в пол.
Жалкие, сонные, пахнущие несвежей одеждой и бедностью.
Светлана старалась на них не смотреть, едва заметно кривилась. Не из какого-нибудь там снобизма, а просто… Она ни в коем случае не считала себя расистом и страшно бы оскорбилась, услышав это слово в свой адрес. Все люди, безусловно, были равны, и цвета их кожи и паспорта не имели никакого значения.
Недолюбливала она только чурок.
Один из гастарбайтеров что-то шепнул второму. Слов было не слышно, но страх и смятение были понятны и без них.
– Так, вы знаете, я, наверное, пойду, – Гуджиева нервно вскочила и прижала к груди клатч «Gucci»; ее ладони заметно дрожали.
– Да нет, никуда ты не пойдешь, – устало сказала Оболенская. – Мы теперь все в этом говне по уши.
В ее голосе не звучало угрозы, но коллега замерла, как будто ее поставили на паузу пультом дистанционного управления. Постояла. Медленно осела обратно в офисное кресло. Клатч упал на пол.
Один гастарбайтер вздрогнул.
Двое других не пошевелились.
Афганец мотнул длинными светлыми волосами и продолжил бормотать над расстеленным на столе полотенцем.
