«Сдохла, может?» – с ужасом подумал Алексей Тихонович. Он не знал, зачем конкретно Афганцу понадобилась курица (судя по голубю на столе покойного Городовикова, ни для чего хорошего), но понимал, что нужна она – обязательно живой.
Пронесло и тут: курица была жива, хоть и парализована ужасом. В мускулистых волосатых руках плешивого Афганца жирная пролетарская несушка казалась маленькой, как птенец, – только пучила глаза и медленно открывала и закрывала клюв, словно задыхаясь.
Алексею Тихоновичу стало так жалко несчастную птицу, что он хотел уже остановить всё происходящее безумие, прогнать этого чертова Афганца и тихо срулить домой – никто его пока не заметил, так что хрен с ней, с этой шашлычкой ебучей. Чего он вообще из-за нее на такую залупу вылез?! В первый раз, что ли, судьба сдает хуевые карты, но он всё равно выкручивается?! Да какого вообще хера!..
В следующую секунду одновременно случилось два события.
Афганец одним легким движением отрубил курице голову – как будто в руке у него был не старый ржавый топор, а остро наточенный скальпель.
Дверь в обеденный зал (как даже в уме называл единственную комнату шашлычки Алексей Тихонович) распахнулась. Мангальщик Дядь-Миша, пряча глаза, показал на него пальцем и отошел в сторону, в уголок. На бывшего хозяина заведения уставились десять пар незнакомых и одна очень знакомая пара глаз.
Последняя принадлежала начальнику Пролетарского районного ОВД Виктору Тарасовичу Андрущенко.
Дядь-Миша не считал себя плохим человеком – да, в сущности, им и не был. У него просто была давняя чуйка на ситуации, когда надо было сделать выбор: геройски пойти ко дну, как этот, как его, броненосец «Потемкин» (Дядь-Миша не очень хорошо представлял, что случилось на броненосце «Потемкин»), или выплыть, выкружить и прибиться к берегу.
Сегодня, увидев толпу веселой отморози в компании с товарищем милиционером, и сравнив ее с увядшим и помятым Алексеем Тихоновичем, что-то бормотавшим в одиночестве в подсобке, Дядь-Миша моментально сообразил, какой из броненосцев сегодня пойдет ко дну.
Это была самая большая (зато последняя) ошибка в его жизни.
В этот раз не били.
Алексея Тихоновича усадили за стол, подвинули тарелку с шашлыком, нарезанным колечками луком и плевком кетчупа; плеснули водки в стакан.
– А ты че там шкерился, вася? – дружелюбно спросил один из захватчиков, с по-борцовски расквашенными ушами. – Слушал, о чем взрослые дяди разговаривают? Так у нас секретов нет, ебана! Присел бы, чисто пообщаться по-нормальному.
«Взрослые дяди» все до единого годились Алексею Тихоновичу в сыновья.
Все, кроме Андрущенко и Дядь-Миши, в голос загоготали, словно услышали
Алексей Тихонович ничего не соображал, крупно трясся от страха и старался ни с кем не встречаться глазами.
– Завязывайте клоунаду, – рыкнул Андрущенко, явно чувствовавший себя не очень уютно.
Милицейского начальника позвали познакомиться и очертить, так сказать, зоны интересов; Андрущенко понимал при этом, что находится в позиции слабой, проигрышной. Жиганы из облцентра в случае чего раскатают его, сельского мента, ровным слоем – и ничего им за это не будет. Встречаться с бывшим хозяином заведения в планы Андрущенко вообще не входило – начнет теперь, чего доброго, жужжать в чьи не надо уши, что Виктор Тарасович якшается с криминальным элементом…
– Я не расслышал, там дядя мусор какие-то приказы отдает? – вскинулся кто-то из гостей.
– Але, Босый, харэ, – рыкнул обладатель сломанных ушей.
Пока захватчики гавкались, Алексей Тихонович кое-как пришел в себя – и с надеждой уставился в единственное окно, за котором давно уже стемнело. А вдруг кто-то заглянет на шашлычок, разгонит этих недоделков, поможет выкрутиться из сложившейся ситуации…
Сердце Алексея Тихоновича сначала пропустило удар, а потом заколотилось со скоростью пулемета.
Тьма за окном клубилась и дышала.
Он вспомнил об Афганце – не удивился даже, что никто из присутствующих его не заметил.
Приподнялся на стуле, в меру сил напружинил ноги, чтобы вскочить и рвануть в подсобку – там, казалось, ждет спасение.
Окно вдребезги разлетелось – и комнату заполнила
Парализованный ужасом Дядь-Миша видел всё из своего угла как в замедленном воспроизведении.
Щупальца темноты, сладострастно пульсируя, окутали обладателя сломанных ушей. Его крики быстро превратились в визг, а визг вдруг зазвучал глухо, с бульканьем, как через толщу воды. Темнота заживо переваривала его в своем чреве.
Кто-то рванул к выходу, дернул дверь. Оттуда, словно дождавшись приглашения, вкрутились другие бестелесные щупальца – одно, два, десять.
Товарищ милиционер стоял, зажмурившись и зажав уши, как ребенок. Потом вдруг собрался, решился: одним движением расстегнул кобуру, вынул «макаров» и выстрелил себе в висок. Мешком упал на пол. Темнота разочарованно крутанулась вокруг его тела смерчем – и рванула к нему, к Дядь-Мише.
После того, как его душу с корнем вырвали из тела, Дядь-Миша стал
